История Марии Стержицкой началась в Варшаве в 1939 году. Тогда она была студенткой, окончившей первый курс консерватории, и звалась Мирьям Штерн. Вместе с семье она бежала в Одессу. В этом городе Мария встретила свою первую любовь. В этом городе она потеряла всех, кто ей был дорог. В романе Людмилы Ладожской «Выстрел через время» описан жизненный путь еврейской девушки: от талантливой консерваторки до санитарки в военном госпитале; от снайпера до военнопленной № 1678, цепляющаяся за единственное, что спасало ее от абсолютного зла - обещание, данное умирающей Кате, спасти и вырастить Мишу.
Здравствуйте, товарищи читатели. Сегодня рассказываю о романе Людмилы Ладожской «Выстрел через время».
ЧАСТЬ I
Варшава. Июль 1939 года
Утро на Мазовецкой улице
«Яков, но ты же сам говорил, что Германия там. Здесь – Польша. У нас союзники. Я полька. Нас это не касается…». Анна Штерн была уверена, что ее семье ничто не угрожает.
«Вот только лавка у них еврейская, дочки наполовину еврейки и у всех фамилия Штерн. Если немцы придут, они не станут разбираться, кто жена по рождению. Старшая дочь похожа на Анну – светловолосая и сероглазая, а младшая - его копия, глаза карие, большие, темные кудряшки и такая же ямочка на подбородке, крупный нос и смуглая кожа. Типично еврейские черты. Нет, оставаться в Польше нельзя. Надо возвращаться в Одессу». Так думал варшавский ювелир Яков Штерн, сидя за верстаком в своей лавке.
Яков Штерн сидел за работой. Богатая вдова пани Волынская заказала колье к именинам своей кошки. Ювелирной лавкой на улице Мазовецкой Яков владел уже полвека. Вставляя алый гранат в центр подвески, ювелир думал не о причудах богатой вдовы, не об ее отменном вкусе, его мысли были далеко в Одессе, на Молдаванке. В городе, где он родился и вырос, в городе, где на улице Мельничной стоял родительский дом. Вспомнился отец, всегда суровый, пахнущий табаком и потом, мама тихая, скромная женщина, брат, который, наверное, до сих пор на него обижен за то, что Яков уехал «за мечтой.
В 1911 году сестра матери тетка Хелена увезла Якова в Варшаву, чтобы он поступил в Академию изящных искусств. Яков одержимо изучал польский, штудировал книги по технике гравировки, составлял портфолио с ювелирными эскизами, делал все, чтобы поступить в Академию. И поступил. В тот день его сердце переполнялось гордостью – он еврейский мальчишка с Молдаванки стал студентом Академии изящных искусств. Учился Яков с не меньшей одержимостью, постигал секреты ювелирного дела во всех его тонкостях.
Тетя Хелена устроила племянника подмастерьем в ювелирную лавку пана Ковальского, мастера с богатым опытом, который хранил традиции старых ювелиров.
Дочь пана Ковальского, семнадцатилетняя Анна, голубоглазая светловолосая девушка была похожа на Мадонну, именно так подумал Яков, когда в первый раз увидел ее. Год он добивался руки и сердца девушки, и когда пан Ковальский наконец благословил брак, Анне перед свадьбой пришлось гиюр, принять иудаизм, пусть и фиктивно. После свадьбы молодые остались жить у Ковальских, просторная квартира над лавкой вполне им подходила. Яков развивал свое мастерство, перенимая опыт тестя, работая в лавке. Анна училась школе Малярства и Рисунка Милошевского.
Через год родилась Мирьям, такая же светловолосая, как и мать, только с серыми глазами. Пан Ковальский умер, и Яков встал во главе ювелирного дела, на тот момент он уже стал мастером. Через восемь лет родилась Лея. Вторая дочь была копией отца. Темноволосая, смуглая, темно-карими глазами и ярко выраженными еврейскими чертами.
Сейчас Мирьям уже 18 лет, и девушка окончила первый курс консерватории по классу фортепиано и вокала. Лейке всего десять, не девочка, а ураган какой-то, неугомонная, дерзкая, живая.
Воспоминания Якова прервала Анна. Жена пришла в лавку, чтобы позвать мужа обедать. За столом, Анна в очередной раз заметила, что муж уже не первый день задумчивый, взгляд его отрешенный, мысли где-то далеко. Что его тревожит?
Когда дочери закончили обед и вышли из-за стола, Яков рассказал Анне, что вести из Германии приходят печальные: синагоги сожжены, лавки разграблены, евреев депортируют из страны. Что будет с ними?
Анна вздохнула с облегчением. Здесь Польша, а не Германия, плюс союзники, да и к тому же она полька. Их семью этот кошмар не коснется. Яков горестно вздохнул и объяснил жене, что их девочки наполовину еврейки, жена носит его фамилию Штерн и лавка у них еврейская. Если немцы придут, им будет неважно, кто Анна по рождению. Нужно не медлить и бежать в Одессу.
Анна не хотела покидать Варшаву, здесь ее отчий дом, девочки учатся, лавка приносит доход. И еще столько хороших воспоминаний… Как всё это можно бросить? Но Яков настаивал, что медлить нельзя. Анна согласилась подумать.
На следующий день Анна вернулась с рынка в состоянии шока. Их знакомая Рахель Либман рассказала, что ее сестра с мужем и двумя детьми сбежали из Берлина, едва уцелев. Он – уважаемый врач, она – фармацевт, им запретили работать, запретили лечить арийцев, арестовали счета и всё имущество, квартиру отдали нацистам, детям запретили учится в школе. Они бежали в Варшаву с одним чемоданом, но это все равно лучше, чем то, что с ними бы сделали нацисты, оставшись они в Германии.
Анна поняла, что им придется бежать, но она очень боится, что Советы их не примут или как «подозрительных» отправят в Сибирь или Казахстан. К тому же ни она, ни Лейка почти не говорят по-русски. Мирьям говорит и читает, но все же не очень хорошо. Как они будут в чужой стране? Яков ответил, что, если для того, чтобы остаться в живых, надо бежать – значит, они сбегут. И где бы они не были, главное, чтобы были вместе, а это значит, что они смогут все.
Побег
Всю следующую неделю Яков приходит домой поздно. Утром он открывал лавка и делал вид, что работает, после обеда вешал на дверь табличку «Закрыто» и исчезал до самого вечера.
Анна не спрашивала его ни о чем, понимая, что муж решает вопрос переезда. Видела, как сидит ночью над картой, делая пометки карандашом, как приходит и прячет золото и украшения, которое незаметно выменивал у уезжающих. И его взгляд такой тревожный, упрямый, яростный.
Яков не мог ошибиться. Казалось бы, путь простой: Варшава – Львов – граница – дальше на юг, в Одессу. Но не все так просто. Неизвестность, подозрения, НКВД, фильтрационные лагеря для «перебежчиков», ссыльные эшелоны в Сибирь. Вот что их может ждать, если Яков допустит ошибку, если не все просчитает. Выход только один – уехать тихо, не будучи евреями по поддельным документа. Просто исчезнуть без следа.
Но качественные документы стоили дорого. За это Яков не переживал. У них было золото, украшения, сбережения. И вот, наконец, Яков заулыбался и объявил семье, что через две недели они уезжают. Он заплатил проводнику Янушу Сташкевичу за то, что тот поможет им перейти границу и добраться до Одессы. Когда паспорта будут готовы, они станут не беглыми евреями, а польской семьей, возвращающейся к родственникам.
За оставшееся время до отъезда Штерны продали все то, что можно было продать по-тихому. На рассвете, когда соседи еще спали, семья вышла из дома и направилась в сторону железнодорожного вокзала. Шли налегке, у каждого в руке был только небольшой чемодан, золото и украшения были вшиты в одежду.
На вокзале воздух был пропитан нервозностью, люди тревожно, тихо переговаривались, передавали украдкой друг другу свертки и крепко-крепко обнимались, все понимали, что прощаются не на время, а навсегда.
Штерны ехали в общем вагоне третьего класса, чтобы не привлекать внимания советских пограничников. Когда поезд прибыл во Львов, уставшие от тревог и бессонной ночи пассажиры, поспешили к выходу. На вокзале, на польском языке объявляли прибытие и отправление поездов, жители меж собой говорили на украинском или суржике, но тут же слышалась немецкая речь и обрывки идиша. Было не понятно, чей теперь Львов? Польский? Советский? Еврейский?
Яков оставил семью подальше от толпы, а сам направился к газетному киоску, где старый еврей равнодушно перебирал газеты. Яков достал из саквояжа сверток с пятнадцатью тысячами злотых, маленьким конвертом с запиской и, сказав пароль, передал старику конверт. Киоскер произнес отклик, взял конверт, вскрыл его и внимательно прочитал записку. Потом старик свистом подозвал мальчишку и отправил его в таверну за Янушем.
Через полчаса явился Януш, не здороваясь, спросил, всё ли привез Штерн, когда Яков утвердительно кивнул и передал сверток с деньгами, проводник усмехнулся, забрал злотые и жестом позвал идти за ним.
Штернов временно разместили на окраине города, на чердаке старого дома пани Елены. Яков спросил: «Януш уже знает как и когда он их перебросит через границу». Есть два пути. Первый: сделать документы, по которым Штерны станут польскими католиками, приехавшие в отпуск в пограничное село в Восточной Польше. Потом ночью по лесным тропам проводник перебросит их на советскую сторону. Этот путь опасный. НКВД и польский патруль контролирует этот участок границы особо бдительно, потому что тысячи евреев и поляков бегут через этот район.
Второй путь, более дорогой и длительный по времени, но и более надежный. Штернам придумают такую легенду и сделают такие документы, что ни один НКВД-шник не подкопается. Нужно доплатить и Янушу, и проводнику на советской стороне. Яков, конечно же, согласился доплатить, он понимал, что ни Анна, ни дочери не выдержат ночной переход по лесной тропе. А если еще и схватят? В лагерь отправят? Нет, Яков готов платить сколько потребуют за безопасность семьи.
На следующий день были сделаны фото на новые паспорта. Анкеты заполнил сам Януш, аккуратным чиновничьим почерком. Паспорта Штернам делал бывший писарь воеводской канцелярии на настоящих краденных бланках и оригинальными ворованными печатями. На третий день все было готово. Яков оплатил «услуги» золотыми монетами Российской империи.
Ранним утром следующего дня Януш зашел за Штернами, передал им новые документы и проводил на вокзал. Ян и Анна Стержицкие, их дочери Мария и Леся Стержицкие сели в вагон третьего класса на железнодорожном вокзале Львова и навсегда попрощались с фамилией Штерн, с Польшей и со всем, что им когда-то было дорого. Поезд повез их в сторону СССР, в сторону надежды на новую и спокойную жизнь.
Несмотря на все опасения, переход через советскую границу оказался не трудным. В Пидволочиске поезд остановился. На перроне появились офицеры НКВД и пограничники с собаками. Младшие офицеры вошли в вагон и приказали пассажирам приготовить документы. Когда очередь дошла до Стержицких пограничник чуть дольше рассматривал их паспорта и пристально вглядывался в их лица. Сердце Яна сжалось. На вопрос офицера: «Вы из Варшавы?», Ян поспешно отрапортовал, что они из Варшавы, едут в Одессу по вызову родственников. Его жена – полька, а он часовых дел мастер. Повисла пауза. Яну показалась, что зловещая тишина длилась вечность. Потом звук штампа на паспорте прозвучал так громко, будто это был выстрел. Еще три удара и офицер вернул документы со словами:
- Добро пожаловать в Советский Союз.
Возвращение домой
Одесса. Молдаванка
Ян Стержицкий почти через тридцать лет вернулся домой не победителем, не мастером ювелирных дел, а беглецом с чужой фамилией и несколькими чемоданами, где теперь хранилось его настоящее.
До Мельничной улицы, где стоял отчий дом Якова, Стержицкие добрались на извозчике. Почти ничего не изменилось. Тот же запах жаренного лука и маринованных огурцов, те же облупленные фасады одноэтажных домишек, те же крикливые и любопытные соседи.
Ян постучал в знакомую дверь, через несколько секунд Нотан открыл и долго молча смотрел на брата. Потом братья бросились в объятия друг друга. На шум из комнаты вышла женщина – жена Нотана Сара и стала приглашать гостей в дом.
Дом был маленький: две комнаты, большая кухня и русская печь с полатями. Ян представил брату и невестке свою семью. Нотан, услышав имена племянниц, удивленно поднял бровь. «Да, да. Теперь у нас новые имена. И я теперь не Яков, а Ян». Позже, после семейного обеда, братья сели поговорить. Яков рассказал, через что им пришлось пройти, что пришлось оставить и забыть. Но теперь у них настоящие польские паспорта и визы. Они по-прежнему родня Нотану, только теперь со стороны жены. Они поляки из Варшавы, бежавшие от фашистов, родственники двоюродного брата Сары, Станислава Хмельницкого, поляка из Вильно. Нотан посчитал это умным ходом и сказал, что поможет им встать на учет как беженцы, у него в райсовете сосед работает, раскошелиться правда придется. Лесю в школу примут как племянницу местных жителей, а Марусю за взятку можно и в музыкальное училище устроить. На том и решили.
На следующее утро Нотан и Ян отправились в швейную мастерскую. «Ателье «Прогресс». Индивидуальный пошив. Портновская мастерская Нотана Штерн» находилась через три дома вниз по Мельничной улице и было заслуженной гордостью Нотана. В центре комнаты стоял большой закроечный стол, две ножные машинки «Зингер» расположились у окна, у противоположной от двери стены была гладильня – доска, обтянутая старым одеялом, и два чугунных утюга. Нотан важно заявил, что живут они не хуже других, потому что все делают по закону. Но, вот только и в законе нужно уметь выживать.
Сосед по улице, заведующий домоуправлением, Белоус, помог Стержицким с временной пропиской у Нотана. С трудовыми книжками было сложнее, но без официальной работы могли и арестовать как «тунеядцев», могли и выслать, да и продовольственных карточек никто не выдаст. Поэтому Стержицкие – Штерн решили, что Анну «трудоустроят» в ателье Нотана помощницей закройщика, будет гладить и вручную подшивать. Ян опять же при помощи связей Нотана, устроился подмастерьем в ювелирную мастерскую «Артель «Искра»». Теперь и продовольственные талоны на хлеб, крупу и мыло выдадут. Началась скромная, но безопасная жизнь.
Конец августа 1939 года. Анна договорилась с преподавательницей музыкального училища о прослушивании Марии. Вердикт мадам Лянской был таков: Мария не для их заведения, ее голос редкость и надо серьезно заниматься. Знакомый Лянской профессор Исаак Брункер за благодарность согласился прослушать Марию и если он услышит талант у девушки, то возьмет ее в консерваторию на свой курс.
На следующий день Мария Стержицкая с волнением входила в здание Одесской государственной консерватории. Профессор Брункер слушал Марию, не останавливая, не перебивая. После того, как она исполнила арию из «Русалки» Дворжака, Брункер подошел к ней и, вглядываясь в черты ее лица, спросил кто она по крови? Мария ответила, что полька, профессор с ухмылкой сказал, что даже если она была бы чертополохом, это было бы неважно. Её голос, вот что важно, а голос вне паспорта. Поступать Мария Стержицкая будет сразу на второй курс консерватории.
Сентябрь 1939 года. Одесса
Первый учебный день. Мария в белом платье в мелкий цветочек, волосами, уложенными на польский манер в две закрученные косы, шла по улице Пироговской, держа за ручки папку с нотами. На ступенях у входа в консерваторию курили трое юношей, они сразу обратили внимание на светловолосую девушку. Яша Борейко, контрабасист и композитор-любитель, спросил Марию, на какой специализации она будет учиться? Мария дерзко ответила, что учиться она будет на втором курсе в классах вокала и фортепиано.
На классе вокала, преподаватель, известный баритон Владислав Головчак, который когда-то пел и в Варшаве, подошел к Марии, попросил ее исполнить что-нибудь. Профессор Брункер говорил ему о Стержицкой, но он хотел сам услышать голос девушки. Когда Мария исполнила «Ave Maria», в классе воцарилась тишина, а Головчак только и произнес: «Бриллиант».
Вечером дома Мария с восторгом рассказала матери, как прошел ее первый день в консерватории, как класс в безмолвии слушал ее и какую оценку дал ее голосу Головчак. И в это же время из соседского радиоприёмника, вещавшего на всю улицу, раздался голос диктора: «…Германия нарушила польскую границу. Идет мобилизация…». Ни Анна, ни Мария сразу не осознали смысл сказанного, долго молча смотрели друг на друга, потом Анна, скрывая слезы обняла расплакавшуюся дочь.
28 сентября 1939 года новости из Польши были еще трагичнее – немцы бомбили Варшаву. Мария думала о близких, которые остались в Польше. Слез уже не было, в ней как будто что-то замерло, пение стало другим, в голосе появилась тоска. Но преподаватели хвалили её, а сокурсники восхищались Марией, говорили, что она поет как «оперная». Особый интерес к ней проявлял Яша Борейко: поджидал ее у входа, угощал конфетами, иногда едко острил. Но все это не трогало Марию Стержицкую, в ее сердце поселился страх, что теперь будет с ними: с мамой и папой, Лейкой?
Ефросинья
На перемене Фрося Бойко, прямолинейная, шумная и очень добрая девушка, первая подошла к Марии и сходу сказала, что от пения Стержицкой у нее мурашки между лопаток бегают. Потом представилась и пригласила в буфет пить чай с вареньем из крыжовника, мать недавно наварила и дочери с собой баночку дала. Чайник с кипятком и бумажные стаканчики всегда были в наличии в студенческом буфете. Так началась дружба Фроси и Марии.
Первый новый год в Одессе.
Первый Новый год не в Варшаве. Первый Новый год под красной звездой, в кажущейся безопасности. Анна и Сара суетились на кухне, Леся, Мария и Фрося мастерили гирлянду для елочки из склеенных бумажных колечек. Фрося с разрешения матери, встречала Новый год у подруги. Нотан чистил картошку. Ян сидел у печки внешне спокойный, но его пальцы нервно теребили край рубашки. В волосах еще больше седины, глубоко запавшие темные глаза теперь постоянно искали угрозу.
Нотан пригласил всех к столу встречать Новый 1940 год. Жизнь благодаря товарищу Сталину стала спокойнее, работа есть, дети учатся, на столе изобилие: картошка, селедка, соленые огурцы, котлеты, заветная баночка кильки в томате и почти килограмм конфет «Мишка на севере», которые Штерн достал по большому блату. Нотан поднял бокал и провозгласил: за мир!
«За мир? Мир висит на ниточке брат» - грустно сказал Ян, новости с Привоза были с каждым днем все трагичнее. Польша…Дания…Норвегия…Кто следующий? Запад уже не спасет. Про нейтралитет Гитлер забудет. Анна и Нотан стали успокаивать Яна, говорили, что страна большая, армия сильнейшая, Гитлеру никогда не справиться с СССР. Мария встряла в разговор взрослых, с юношеской горячностью заявив, что если немцы придут, то им отпор дадут. Ян закивал головой, как будто соглашаясь со всеми, а сам думал, доживут ли они до следующего Нового года.
Осень 1940 года. Молдаванка
Лето прошло в тревоге и постоянной настороженности. Осень ужесточила режим постоянного выживания. С января 1940 года по всему Советскому Союзу ввели продовольственные карточки. Очереди за пайком становились все длиннее, а продуктов давали все меньше.
Мария в консерватории репетировала праздничный концерт к 7 ноября, для нее это была другая реальность. Здесь говорили о Шопене, Бахе, Чайковском, а не о продовольственных карточках и ценах на базаре.
Ян в артели изготавливал значки к очередной годовщине Октябрьской революции, а Нотан шил шинели по срочному госзаказу. С Привоза дошли новости, что немцы в Бухаресте. Ян мрачнел еще сильней после каждой такой новости. Гитлер уже близко. Ощущение приближающейся угрозы не покидало его. 1940 год Стержицкие – Штерн пережили без потерь.
1941 года. Одесса
В январе 1941 года Мария успешно сдавала экзамены в консерватории. Яша Борейко ухаживал за девушкой, то билеты на подпольный джазовый концерт достанет, то мандаринами угостит, то у иностранным моряков открытки с Эдит Пиаф для нее купит. Марии нравился Яша, нравились его ухаживания и небольшие подарки, но чувств, на которые надеялся юноша, она к нему не испытывала. Фрося часто ругала подругу за то, что та морочит парня голову.
В апреле снова экзамены. Мария волновалась, но Фрося ее успокаивала, дескать споем про «счастливую советскую молодежь» и сразу отлично поставят. Девушки шли по мостовой, наслаждаясь весенним солнцем, в этот момент из пивной лавки вышел пижон в кричаще-коричневым пиджаке одетым поверх тельняшки, черных брюках-дудочках и лакированных туфлях, финка в кожаном чехле висела у пояса. Мария шепотом спросила у Фроси: ни про этого ли вора подруга ей рассказывала? Мол его недавно выпустили, и теперь всей Молдаванке надо на три замка закрываться?
В этот момент парень сделал шаг в сторону девушек, театрально поклонившись спросил: не ангелы случайно они? Фрося фыркнула, Мария покраснев до корней волос, запинаясь сказала, что они идут в консерваторию. Парень перегородил им путь, но по воровскому правилу, до них не дотронулся. Представился – Михаил Баранов. Обожаю музыку, особенно скрипку.
Девушки обошли его и ускорили шаг. Мария была смущена, а Фроська послала Мишку к … Он и пошел, за ними к … К консерватории, балагуря, рассказывая о том, как в Бутырке сидел с Одесским скрипачом и тот его научил «Мурку» насвистывать. «Михаил Ефимович Баранов, 25 лет, три судимости, последняя - «за незаконное предпринимательство, то есть продажу американских сигарет возле Оперного. Зеленые глаза, вьющиеся темные волосы, слегка кривой нос, последствия последней драки в тюрьме, и улыбка – наглая, но обаятельная, как у кота, укравшего сметану».
Когда занятия в консерватории закончились, Мария вышла из здания и тут «как черт из табакерки» перед ней появилась Баранов, успевший сменить наряд на более «интеллигентный»: чистая белая рубашка, клетчатый пиджак и брюки с лампасами. «Маруська, тебе просто повезло, я как раз шел мимо и уже все о тебе узнал от разговорчивых соседей» - Мишка пошел рядам, развлекая Марию тюремными историями. Так они дошли до дома. Сосед Фимка в этот момент «совершенно случайно» начал поливать кусты, Мишка тут же сострил о том, что Марусю садовая полиция охраняет. Мария, рассердившись, с громким хлопком закрыла калитку прямо перед носом Мишки. Парень только хохотнул. Тем же вечером сосед Фимка доложил Яну, что его старшая дочь с вором водится. Ян поблагодарил бдительного соседа, позже поговорил с дочерью, напомнил ей, что в их семье всегда уважали Уголовный кодекс, он, конечно, не запрещает Марии принимать ухаживания молодых людей, но пусть те сначала зарабатывать научаться.
Весна в Одессе
Яша провожал Марию домой, они обсуждали предстоящие экзамены. Пара выглядела очень элегантно: на Марии было голубое платье, белая кофточка с жемчужными пуговицами и туфельки на низком каблуке – подарок Яши на день рождения. Яша в светло-бежевом итальянском костюме и соломенной шляпе, по последнему Одесскому писку моды выглядел щегольски.
Молодые люди не заметили, как за ними увязался Мишка. Он держался на расстоянии, кулаки сжаты, злое лицо отражало все его невеселые мысли: «Интеллигент, под ручку держит, ноты носит. А я ей вчера арбуз принес, так она мне даже спасибо не сказала». Когда Яша на прощание поцеловал Марии руку, Мишка взорвался от злобы. Он спрятался за углом соседнего дома, и когда Яша с ним поравнялся, перехватил его за руку: «Консерватор, Маруся – моя девушка. Иди своей дорогой. И давай без свидетелей». Яша, как умный человек ,сразу понял, что воришка серьезно влюблен, что он пьян и что финка у него на поясе, вовсе не красивый аксессуар.
На следующий день Мария так и не смогла найти Яшу в консерватории. Фроська сообщила, что контрабасист срочно уехал к тете в Херсон, на месяц. И это девушкам показалось странным. А Мишка с глупой улыбкой и огромным букетом ждал Марию у консерватории.
Последние дни мирной жизни
Баранов пригласил Марию в ресторан. Девушка явилась, как облачко, в воздушном розовом платье и соломенной шляпке с розовой ленточкой. Михаил был элегантен в новом костюме, который по счастливой «случайности» оказался в комиссионке именно его размера. Когда официант, старый еврей, принес фаршированную рыбу и борщ с пампушками, Мишка, смотря как Мария ест, неожиданно сказал, что накануне он видел отца Марии и Лесю, и они никак не похожи на поляков. Девушка резко положила вилку, она холодно посмотрела на Мишку. Парень растерялся и начал бормотать, что он ничего не имеет против и вообще он не стукач какой-то.
Мария с вызовом посмотрела ему в глаза и подтвердила то, что у них есть евреи в роду, что они прячутся, и если их найдут, то им придет конец. Мишка, смущаясь, достал из кармана кусок кугеля, завернутый в салфетку и сказал: «Возьми, это одна бабушка на Молдаванке печет».
(Странно, конечно, пойти в ресторан с масленой запеканкой из лапши в кармане)
Мария расплакалась, потом засмеялась и спросила: «Почему Миша такой?». Мишка, смущаясь, ответил, что она для него бриллиант, который красть нельзя, можно только любоваться. А потом пригласил в кино на «Чапаева», девушка улыбнулась и согласилась при условии, что билеты в кино Баранов купит, а не украдет.
На экране геройствовал Чапаев, а Мишка смотрел только на профиль Марии, освещенный светом кинопрожектора. После кино пара неспешно шла по сонным улицам Одессы, почти у самого дома Марии Мишка набрался храбрости и признался девушке в любви. Мария не знала что ответить. Баранов - вор, и отец четко дал понять, какого человека он видит рядом с ней. Мишка понял из-за чего ее смущение, начал обещать, что завтра же пойдет устраиваться на работу грузчиком в порт. Девушка, немного помолчав, сказала, что отец не будет против, если у него появится честная работа.
Через месяц Михаил Баранов, бывший вор, а ныне грузчик третьего разряда Одесского торгового порта, гордо положил перед Марией свою первую зарплату. Девушка засмеялась, теперь отец будет доволен, ее жених настоящий пролетарий. Ничего, Михаил Баранов еще и училище окончит, станет слесарем, и тогда Мария будет им гордится. Маруся впервые посмотрела на него, не как на фортового вора, а как на человека, который готов меняться ради нее.
22 июля 1941 года Одесса проснулась в огне
Немецкие бомбардировщики Ju-88 четвертого воздушного флота Люфтваффе пересекли линию горизонта. В четыре утра первая бомба была сброшена в районе порта, потом сразу еще, еще, еще.
Люди выбегали из дома в том, в чем спали. Старики с иконами и чемоданами, набитыми едой и документами. Ян проснулся первым и глядя в окно на зарево над портом сказал: Война! Анна и Мария дрожащими руками собирали узлы с едой и вещами. Дверь распахнулась, и на пороге появился Мишка, босой, в разорванной и окровавленной тельняшке, он приказал быстро собираться, порт горит, немцы бомбят нефтебаки и будет еще только хуже. Ян и Нотан переглянулись, и в глазах отца Мария увидела разочарование. Мишка продолжал поторапливать, нужно бежать в катакомбы, там безопасно. Мария посмотрела отцу в глаза и тихо сказала, что Мишка хороший, он в порту работает. Ян ничего не сказал, посадил Лесю на плечи, и все вышли за Мишкой, на улице их ждала мать Баранова, с узлом «в платке и валенках поверх ночной рубашке». (Не знаю как можно надеть валенки поверх ночной рубашки, не спрашивайте.) Нотан и Анна тащили узлы с наспех собранной провизией, Сара тащила чемодан с теплой одеждой, Мишка шел впереди, показывая дорогу к входу в подвалы синагоги. В небе кружили «Мессершмитты», расстреливая бегущих горожан. В подвале уже было человек тридцать, кто-то молился, кто-то курил, дети плакали. Мария, уже не стесняясь, прижалась к Мишке, и тот пообещал, что все будет хорошо, а наверху взрывались бомбы. Одесса горела.
Наконец наверху воцарилась тишина. Мишка первым вышел из подвала и замер на месте: оранжевое небо от зарева пожаров, улицы засыпаны битым стеклом, дома, словно разрезанные пополам демонстрировали свое нутро. Мишка велел оставаться всем в подвале, а сам побежал смотреть дом Стержицких и заодно свой. Вернувшись, весь в саже, он хрипло проговорил, что их дома почти целы: стекла выбиты, но стены и крыша на месте. Все горестно пошли домой. Старуха Бараниха поняла сына без слов, молча, одна пошла домой.
В доме Стержицких больше не пахло свежим хлебом, едкий запах дыма въелся даже в стены. Все потрясенно оглядывались. Вдруг Нотан ударил по столу кулаком и заорал на Марию – она привела в их дом вора и это в то время, когда даже сосед может донести. За дочь вступился Ян, он жестом руки остановил брата, сказав, что этот парень сегодня их спас. Потом подошел к Мишке, который съежившись стоял у порога, и рассказал всю правду, что они Штерны – евреи из Варшавы, а не поляки Стержицкие. Парень, пожав плечами, ответил, что он давно догадался. У Маруси глаза светлые в мать, а у Яна и Леся темные, такие же как у дяди Нотана, а он еврей, одесский коренной, значит свой. Значит и они свои, и он с ними будет до конца.
Снова бегство
Ян замазывал трещины в стене, а Мишка рядом ерзал на стуле, Мария видя нетерпение парня, со смехом сказала, чтобы он уж сказал, какой у нее прекрасный профиль. Но Мишка вдруг серьезно заговорил о том, что им надо бежать в Казахстан или на Урал, пока еще не поздно и достал из кармана мятый листок – пропуск на эвакопоезд. Остался только день, ночью состав отойдет с территории завода, но место для них есть. Мария побледнела. Как же Мишка? Баранов записался добровольцем. Анна заплакала. Мишка рассмеялся и попросил без слез. Взял слово с Маруси, что та будет ему писать, а если вдруг письма вернуться, чтобы обязательно разыскала его после войны, и ушел, обещая вечером зайти.
Поезд стоял в кромешной тьме: ни фонарей, ни свистка паровоза. Мишка пришел последним. С бравадой крутанулся на месте, показывая армейские штаны, сапоги на босу ногу и рванную тельняшку – входит в образ. Ян обнял Мишку и со слезами на глазах попросил:
- Ты береги себя, мальчик. Оставайся живым.
Нотан сунул Мишке сверток с фляжкой коньяка «на всякий случай». Семья вежливо, интеллигентно,с пониманием отошла к вагону, давая Марусе и Мишке попрощаться. «Ну, что студентка, фото-то оставишь, а то в окопе хвастаться будет нечем», - шутливо сказал Мишка. Маруся достала заранее приготовленную фотографию, на которой она в Варшаве в выпускном платье, абсолютно счастливая и не знавшая слово «война». Мишка посерьезнел, взял фотографию и сказал, что вот теперь точно вернется. Отец позвал Марию, семья зашла в вагон, поезд вот-вот тронется. Мишка стоял на перроне пока красный фонарь паровоза не растаял в темноте.
Возвращение. Оборона Одессы
Мишка в новенькой форме ополченца гордо шагал по городу цокая сапогами по брусчатке и как-то по привычке свернул на Мельничную и… застыл. Во дворе дома Штернов, на покосившимся табурете, сидел Ян. «Как ???» - начал было Мишка, но тут же умолк. Ян поднял голову и натужно, словно слова давались ему с трудом, сказал:
-« Обстреляли. Вагоны разнесло в щепки. Я, Анна и девочки успели убежать в лес. Нотана и Сару придавило насмерть. Мария хотела сразу до тебя добежать, но я не пустил. Сейчас она спит. Приходи вечером». Мишка кивнул, не в силах ничего сказать, и на ватных ногах пошел домой. В голове верталась только одна мысль, как спасти Марию? Поезда бомбят, в катакомбах тиф. Надо украсть лодку!
Вечером, 5 августа, придя в дом Стержицких, Мишка, увидев Марию, осунувшуюся с трясущимися руками, выдохнул – жива. Девушка бросилась к нему. Больше всего она боялась за отца и Лесю, их хоть наголо обстричь – все равно на евреев похожи. Баранов, обняв ее, пообещал, что придумает, как их вывезти. Только это было совсем не просто. Дороги перерезаны, море в минах. Маруся плакала, никак не могла поверить, что дядя Нотан и тетя Сары больше нет с ними. Когда Сару придавило, она сильно кричала, но помочь ей никто не мог, надо было бежать в лес прятаться, эшелон расстреливали. Когда вернулись – Сара уже не дышала.
Одесса жила новой жизнью. От каштанов на Дерибасовской остались черные обугленные стволы. Море стало серым от пепла. Трамваи ходили с выбитыми обстрелами стеклами. Базары работали, торговали хлебом с опилками и пробитыми банками консервов. Женщины в платьях и туфлях копали противотанковые рвы. Мальчишки собирали осколки снарядов и сдавали их на металл. Собаки выли, словно чуяли смерть.
Мария работала на рытье окопов. Анна и Леся шили мешки для песка. Ян больше не скрывался, ходил в синагогу, там развернули лазарет, помогал раненым. Мишка приходил по ночам и приносил консервы то ли из пайка, то ли «найденные», никто его об этом не спрашивал, были лишь благодарны за его помощь.
Последний день свободной Одессы
В ночь с 14 на 15 октября Мишкина рота, численностью 12 человек обороняли мельничный склад на окраине города. Мишка с пулеметом «Максим», рыжий Сашка Лис, прозванный так за свою хитрость – самодельным огнеметом, остальные с трофейными румынскими винтовками. 3:17 утра немцы пошли в атаку. Мишка, отсчитывая вслух убитых немцев, поднимая так дух бойцам, смог положить целую роту. Когда бой почти утих, Мишке осколок снаряда распорол ногу. Сашка Лис, таща подмышки друга, просил его держаться, их осталось всего пятеро. Когда рядом рванула мина, Мишка потерял сознание. Очнулся он в семь утра в лесу в партизанском лагере.
(В августе 1941 года Одессу защищали 34500 бойца Красной Армии. Они противостояли 340 000 группировке немецких и румынских войск).
А в это время Маруся стояла у окна и смотрела как горит порт и не могла допустить мысли, что Мишку убили. Ян положил ей руку на плечо и сказал, что Баранов обещал вернуться – значит, вернется, такие как он не умирают.
Холокост в Одессе
В полдевятого утра первые немецкие мотоциклы въехали на Дерибасовскую, за ними румыны в коричневой форме на повозках запряженными тощими лошадьми. На тротуарах стояли испуганные одесситы. Не больше двух сотен горожан, оставшихся в родном городе, спиной ощущали сковывающий страх.
Ян понимал, что рано или поздно их выдадут. Нотан был еврей, и многие наверняка, понимали, что он его брат, просто не задавали неудобных вопросов. До поры до времени. Анна схватила машинку и начала брить голову мужу, потом скомандовала лечь в кровать и притвориться больным. Лесе повязали платок на голову и тоже уложили в постель. Девочка плакала, спрашивая действительно ли им придется теперь носить желтые звезды на одежде, как-то она подслушала разговор взрослых и теперь знала, что немцы маркируют евреев.
-Мы поляки! Запомни! Мы поляки – Анна сорвалась на крик. Вечером того же дня она высветлила волосы дочери перекисью. Вечером Стержицкие сидели в темноте, с ужасом слушали, как на улице маршируют солдаты, слышатся крики на немецком и румынском языках.
17 октября 1941 по Одессе были расклеены листовки:
Вводится комендантский час с 18:00 до 6:00, для евреев с 16:00, им запрещено ходить по тротуарам, посещать базар и работать в учреждениях. Нарушители будут расстреляны на месте без предупреждения.
Все граждане в 24 часа обязаны сдать радиоприемники, фотоаппараты, огнестрельное оружие. За неповиновение – расстрел. Евреи обязаны пришить к одежде желтую шестиконечную звезду диаметром 10 см.
До 20 октября 1941 года евреи должны были явиться для регистрации на Еврейскую улицу, в здание бывшей синагоги.
Мужчины в возрасте от 16 лет до 60 должны были явиться в 7 утра на Привоз со своим инструментом для расчистки города.
На дверях синагоги появился замок и надпись «Juden verboten» - «Евреям вход воспрещён»
(А куда делись раненые из синагоги? Ян ходил помогать раненым в синагогу. Конечно, я понимаю, что в то время немцы сделали с ранеными, но….. Как же явится в синагогу если вход воспрещён, в 1941 году в Одессе было ….проверить столько то синагог, если больше одной убрать комментарий.)
Вечером прибежала Фрося, сотрясаясь в рыданиях, она рассказала, что немцы сжигают книги: Толстого, Гоголя, Шевченко. В витрину аптеки на улице Гоголя, фашисты выставили головы красноармейцев, фотографируются на этом фоне и ржут, как кони.
18 октября 1941 на рассвете Одессу разбудил вой сирены из грузовика, колесившего по городу из громкоговорителя на ломанном русском раздавался крик:
- «Все жиды на улицу! Принести зубные щетки!»
В дом Стержицких вошли два румынских солдата, увидев за столом женщин, спросили, есть ли в доме евреи? Анна в строгом платье, с собранными волосами в тугой пучок и бледным от страха лицом, ответила, что нет. Подав солдату паспорта, добавила, что они поляки. Пролистав документы, солдат более приветливым тоном сообщил, что за информацию о месте нахождения евреев немецкое командование дает вознаграждение. Румыны уже собирались выйти из дома, как заметили куртку Яна, висевшую у входа. Один солдат прошел в комнату, где лежал Ян, а другой держал на прицеле Анну и девочек. Анна заговорила на польском, объясняя, что это ее муж и он болен, но как только он поправиться, сразу же выйдет на работу, потом с улыбкой протянула румыну паспорт Яна. Солдат, внимательно изучив документ, вернул его и попрощавшись с пани Стержицкой, румыны вышли вон. Анна бросилась к мужу: Польша спасла их, они не трогают поляков, они в безопасности! Вот только надолго ли? Но по крайней мере до завтра.
Одесса молчала. На Дерибасовской разворачивалась трагедия, наступала тьма. Евреев привозили на грузовиках, прикладами выгоняли из кузова и заставляли зубными щетками на коленях вычищать мостовую, вылизывать пятна языком или оттирать водой из луж. Бывший профессор университета не выдержал унижения и упал замертво. Немецкий лейтенант, фотографируя тело, громко хохотал, приказывая остальным продолжать работать. Тех, кто пытался отказаться, били прикладами или расстреливали на месте. Румыны заставляли евреев лаять и продолжать вычищать мостовую. Деток заставляли вставать на четвереньки, солдаты садились им на спины, как на табуретки, и курили, смеясь и фотографируя друг друга.
На Преображенской построили виселицу, на Гоголя в витрине бывшей аптеки белели черепа, в старой синагоге лошади топтали Тору.
Баранов. Возвращение в Одессу
По переулкам Молдаванки, утром 20 октября 1941 пробирался, чуть прихрамывая, Мишка Баранов. Рана затянулась, но ходить было еще больно. Баранов направлялся в бывшее здание НКВД на Маразлиевскую улицу, теперь в нем немецкая комендатура расположилась/разместилась. Партизаны подобрали его раненым, подлечили рану, и увидев в нем сильный характер и бесстрашие, решили внедрить его в тыл врага. Парень хорошо знал Молдаванку, ее язык, устои и, конечно же, народ. План был простой: Мишка должен был поступить на службу к немцам полицаем и передавать сведения партизанам через прачку бабу Соню из Староконного.
«Собеседование» прошло на удивление быстро. Обер-лейтенант Клаус Хаген задал вопросы, из-за Одессы ли он? Кто по национальности и где был при Советах? Мишка в шутливой форме ответил, что он с Молдаванки, отец его поляк, но сбежал, когда Мишка еще маленький был, а мать молдаванка. При Советах был в местах не столь отдаленных – сидел за кражи. В полицию пришел служить, потому что хочет выжить, а не в подвале или чего еще хуже в земле гнить. Немец позвал еще одного офицера. Вошел группенфюрер румынской полиции, посмотрев на Баранова, сразу вынес вердикт, что у того на лице написано, что он ворюга. Уже через полчаса Мишке выдали повязку полицая и винтовку, велели идти в патруль, следить за рынками, собирать информацию и доносить на неблагонадежных и евреев.
21 октября 1941 года.
Одесса привыкает к новому порядку. На рынке на Староконке было не протолкнуться. Одесситы шли сюда не только за картошкой и капустой, но и за новостями. Мария и Фрося толкались меж рядов. Фрося бубнила Мане, чтобы та была осмотрительней, а то деньги тяпнут. Внезапно Мария остановилась, Фрося вопросительно посмотрела на подругу, у той вид был будто она призрака увидела. У лавки Гольдмана стоял Мишка, ее Мишка, но почему - то в форме полицая с белой повязкой на рукаве. Рядом с ним двое румын. Девушке очень хотелось, чтобы она ошиблась, это никак не мог быть Баранов. Мария попросила подругу подождать ее, а сама решительно пошла в сторону полицаев. Подойдя почти в плотную к Мишке, она дрогнувшим голосом окликнула его. Баранов обернулся, взгляд его был ледяным, щелкнув языком, с хамоватой усмешкой спросил: «Не обозналась ли девушка, он ее не знает, такую кралю точно забыть бы не смо». У Марии закружилась голова, перед глазами плыли торговые ряды, картошка, капуста, хлеб, люди, вперемешку с картинами прошлого, где Миша обещает быть с ней всегда, его глаза, их тайные встречи. На ватных ногах Мария пошла домой, подруга шла рядом и ни о чем не спрашивала.
За этой сценой в тени большого каштана, наблюдал полицай Яша Борейко. Бледный, с дрожащей губой, сжатыми кулаками. Он, конечно, узнал и Стержицкую и Баранова, но подходить не стал. Трусость была у него в крови.
Мария, придя домой, укрылась в своем уголке и до ужина не выходила. Вечером, сидя за семейным столом, видя вопросительные взгляды родителей, девушка только и смогла сказать, что Баранов теперь с немцами. После ужина отец позвал Марию во двор. Указал на старую черешню, под ней он закопал то, что осталось из Польши: монеты, кольца. Дочь должна это знать, если с ним что-то случиться.
Ночью в дверь тихо постучали. Анна открыла дверь. Уставший Мишка стоял за порогом. Не было привычной саркастической ухмылки, одесских шуток, в глазах боль и страх, не за себя, за тех, кто ему дорог. Анна впустила Баранова, в кухню вышли Ян и Мария. Мишка шёпотом скороговоркой протараторил: он не с немцами, он в подполье. Не верьте ничему, что видите, никому не верьте. Потом попросил у Марии прощенье за ситуацию на рынке. Девушка шагнула к нему, обняла и заверила, что теперь она все понимает и если надо, то будет рядом.
22 октября 1941 года.
Маразлиевская улица, на фасаде бывшего здания НКВД теперь румынский триколор и немецкая свастика, а в подвале тикает радиоуправляемая мина, ее заложили перед уходом советских войск. Ровно в 17:45 она рванула. Здание было полностью уничтожено, погибло 67 человек, в том числе высокопоставленные офицеры и командующий румынскими войсками Иоан Глогожану.
23 октября 1941 года
Начались массовые казни. «Арифметика» у румын и немцев была простая: за одного погибшего офицера они казнили 200 одесситов, за смерть генерала – 2000 горожан. Улицы опустели, над городом повисла зловещая тишина. Начались облавы, сначала хватали евреев. Тем, кого не схватили, было приказано явиться с вещами на Преображенскую к зданию еврейского общества. Евреи пришли, с тюками, чемоданами, подушками, с надеждой на переселение. Их выстроили колонами и погнали в село Дальник, к лагерю № 5. Там их закрыли в заброшенных бараках, сначала расстреливали, а потом и жгли.
(У автора об этой трагедии буквально пару строк. На самом деле 24 октября 1941 года стал для Одессы, одним из самых страшных дней. Во второй половине дня, под угрозой расстрела, в Дальник явились пять тысяч человек. Первых пятьдесят евреев расстрелял лично командир 10-го пулеметного батальона румынской оккупационной армии. Потом людей загнали в четыре барака, в стенах которых были проделаны отверстия для пулемётных стволов и полы залиты бензином. 24 октября 1941 года были расстреляны люди в первых двух бараках. После расстрела бараки подожгли и те, кто смог избежать пулеметных пуль, сгорели заживо. На следующий день то же самое сотворили с людьми в третьем и четвертом бараках, последний не подожгли, а взорвали.
Происходившее, стоны, крики, живые горящие люди, пытавшиеся выбраться наружу, через крышу или трещины в стене, женщины с горящими волосами, массовая смертельная агония, у некоторые солдат и офицеров вызывало ужас и ощущение беспомощности остановить происходящие. Они не выдерживали, уклонялись от приказа не выпустить ни одного живого человека, убегали в лес, прятались за спинами других солдат, а некоторые спокойно, безразлично выполнили приказ. Следующую группу евреев, прибывшую в Дальник, «простили» и отправили для регистрации в комендатуры и полицейские участки. Когда же люди вернулись домой, их квартиры были уже заняты,а имущество разграблено).
Стержицкие остались дома, у них польская фамилия и польские документы. Анна и Мария светловолосы и белокожие, типичной славянской внешности, но вот Ян и Леся…
24 октября 1941 года
Ян понимал, что на работу выйти придется, иначе за ним придут. Внутри все сжималось от предчувствия. У калитки он встретился с немецкими солдатами, румын шел чуть позади. У Яна сразу потребовали документы, когда он попытался достать их из кармана, ему заломили руки. Ян пытался объяснить, что он поляк Ян Стержицкий, польский паспорт в кармане, но его никто не стал слушать – он еврей, только с бумажкой. Мужчину ударили прикладом и поволокли в грузовик, стоявший у соседнего дома. Анна увидела из окна кухни, как схватили мужа, она выбежала из дома крича: «Он мой муж, мы поляки», попыталась догнать и остановить немцев, но ее никто не стал слушать. Румын толкнул ее к грузовику, потом двое немцев подняли женщину и бросили внутрь, как мешок с тряпьем. Ян, которого уже посадили в грузовик рванулся к жене, но его тут же ударили в грудь. Они даже не могли попрощаться. Только взглядом.
Марии и Леся были в этот момент на чердаке, перебирали сохнувший там лук. Услышав крики Мария выглянула вентиляционное окно и увидела, как забрали маму и папу. Земля ушла из-под ее ног и на мгновение все вокруг замерло. Когда девушка очнулась, она схватила сестру, зажала ей рот и через черный ход вывела к соседнему двору в заброшенный курятник. Леся плакала, дрожь била все ее тело, но девочка молчала. От семьи Штернов-Стержицких остались только две девочки, испуганные тени, польки по паспорту, еврейки по крови. Переждав ночь, ранним утром девочки пробрались к дому Фроси.
25 октября 1941 года
Мария и Леся сидели в комнате Фроси, девочка спрашивала: «Скоро ли вернется мама?» –« Скоро, надо только подождать». К обеду вернулась Фрося с плохими новостями. Студентов консерватории обязали дать концерт для немецких и румынских офицеров, кто не явится – того, как дезертира казнят. Марийки надо идти петь ради Лейки, ради будущей жизни. Мишка обещал быть рядом.
Актовый зал консерватории был полон, немецкие и румынские офицеры сидели со скучающим видом. На сцене механически выступали студенты, как будто бездушные марионетки. В проходе стоял высокий, с прямой спиной и цепким взглядом немецкий офицер. Когда Мария вышла на сцену и спела романс Рахманинова, его поза не изменилась, но на девушку он смотрел как на будущий трофей. Мишка Баранов, стоявший за кулисами, увидел взгляд оберст-лейтенанта Герхарда фон Рённе и сразу понял - случилась беда. Как только Мария зашла в темноту кулис, Мишка тут же перехватил ее, накинул на голову и плечи темный платок и через черный ход потащил на улицу. Мария ничего понять не могла, куда и почему ее тащит Мишка, но шла за ним. Коротким путем Баранов привел девушку к себе домой. Матери сказал, что девушка будет у них и об этом никому ни слова. Наконец он объяснил Марии, что случилось. Немец, его взгляд, если бы девушка хоть на минуту задержалась бы в консерватории, то ее уже бы не было, немец взял бы ее. Как вещь, как каприз. Мария тяжело опустилась на кровать, она не плакала, она хотела жить, ради маленькой Лейки. Мишка побежал к Фросе за Лейкой.
В это время немцы и румыны переворачивали консерваторию верх дном, срывали с петель двери, врываясь в классы, спрашивали каждого, где Стержицкая. Генрих фон Ренне стоял в директорском кабинете и орал на лейтенанта: «Как она могла исчезнуть?! Где была охрана? Это не армия, а курортный хор слепых! Найти мне эту девку, даже если придется весь город перерыть!».
Мишка вернулся домой. Лейку накормили бульоном и она, завернувшись в одеяло, дремала. Парень понимал, что уже завтра немцы начнут обыскивать каждый дом, оставаться в Одессе Стержицким нельзя. Парень шёпотом рассказал Марии свой план: у него есть знакомый рыбак, он должен им помочь. На весельной лодке ночью они уйдут из Одессы, медлить нельзя. Мишка видел рожу немца фон Ренне – он охотник, Мария его трофей. Тем временем оберст-лейтенанту Герхарду фон Рённе уже доложили все сведения о пропавшей Марии Стержицкой и то, что дружила она с Ефросиньей Григорьевной Бойко.
Предательство?
На следующий утро Мишка договорился с Савелием, рыбак согласился и назначил время и дату – завтра на закате, и с Богом вниз по течению. Вечером Баранов должен был отнести Фросе прощальное письмо Марии и чуть не спалился. Еще из далеко он увидел, как к дому Бойко подходят фон Рённе и два румынских полицая. Когда Мишка подкрался к дому Фроси то услышал, как девушка называет его адрес, говорит, что Баранов из полицаев и у него роман со Стержицкой.
Оберст-лейтенант Герхард фон Рённе отдал приказ: дом Баранова сжечь, девчонку живой к нему, парня тоже желательно живым доставить, но это не обязательно. Бойко казнить. Приговор тут же привели в исполнение. Полицай достал веревку, молоток и гвоздь. Фросю повесили во дворе её дома. Перед смертью девушка шептала: «Прости, Марийка, так мне и надо». А Ренне даже не обернулся, он уже в мечтах видел, как Стержицкая поет только для него.
Три выстрела
Мишка вбежал в дом. Времени на сборы уже не было. Он приказал Марии и Лейке одеваться, и они поспешно вышли из дома. Через дворы, что есть мочи, они бежали к лиману, на лодку Савелия.
Дед Савелий их ждал. Когда раздались выстрелы он подумал: не успели его пассажиры. Тут из кустов выскочила Мария с Леськой на плечах, следом появился хромающий Мишка с винтовкой в руке. Мария кинулась к лодке, подсадила сестру и влезла сама. Раздался выстрел, Лейка осела, уронила голову на колени Марии. Девушка закричала истошно, по-звериному. Мишка, заслоняя собой лодку, был готов отстреливаться. Из камышей раздался выстрел, парень пошатнулся, но не упал, второй выстрел – тело Мишки Баранова рухнуло в воду. Третий выстрел - пуля прошила бок Марии. Тьма. Дед Савелий греб, тряс головой и шептал: «Держись птаха, до Игнатия дотяни, а у него всякие травы есть, кровь остановит, рану залечит».
Савелий привез Марию к Игнатию. Девушку уложили на топчан в избе, увешанной травами. Лицо ее было серым. Знахарка Матрена и Игнатий промывали рану отваром тысячелистника, прикладывали травы, но уже несколько дней Мария не приходила в себя. Начался жар, в бреду девушка звала на лодку Мишку и Лею. Когда из-под повязки стал сочится гной, Матрена сказала Савелию, что нужна срочно операция и антибиотики, иначе Мария к утру умрет от заражения крови. Игнатий, указывая на крохотную точку на карте, сказал, что это Васильевка, там госпиталь полевой, но от них это сорок верст по открытой воде. Савелий согласно кивнул. Марию уложили на дно лодки, прикрыли брезентом, Игнатий дал последнее напутствие: у Чертовой протоки партизанский дозор, до него главное доплыть, и сказать, что от Игнатия с лимана, к капитану Медведеву. Лодка заскользила по воде, Савелий греб веслом почти беззвучно, про себя шепча «Держись, птаха».
Партизаны встретили лодку у Черной протоки, пароль Игнатия сработал. Когда Марию стали вынимать из лодки, та ненадолго пришла в себя и прошептала «Дед…», Савелий сжал ей руку и попросил молчать, беречь силы, чтобы жить, жить за себя, за сестру, за бесшабашного Мишку. Партизаны унесли, завернутую в брезент Марию, Савелий, глядя им вслед, думал, что страшное уже позади, довез, птаха жива.
Продолжение следует...
Я рассказываю вам о книгах, которые читала и осмысливала через призму личного опыта, в том числе и читательского, тем самым передавая свое отношение к тому, что написано в тексте. К чему я это всё пишу? – К тому, что не отказывайте себе в удовольствии прочитать роман, даже после такого подробного рассказа. Наверняка вы найдете в нем что-то более увлекательное, более эмоциональное, более исторически правдивое или наоборот, а может быть даже решить, что книга вовсе не о том, о чем написала я.
🙏Благодарю за уделенное время.
📝Если читали книгу, поделитесь своим мнением в комментариях, мне будет интересно.
Не читали, планируете читать, не планируете читать – все равно высказывайтесь в комментариях, обсудим.
🤔Прежде чем писать комментарии вспомните, что это литературно-художественное произведение, а значит, автор имеет право на историческую неточность и художественный вымысел. Добавлю, что автор этой статьи, не равно автор романа.
👍Если поставите лайк и подпишитесь на мой канал, мне будет приятно.