Кухня пахла укропом и жареным луком. Я снимала пену с бульона, когда за стеной раздался звук, от которого ложка выпала из рук.
Звон мечей. Настоящий, как в кино про крестовые походы. Но перекрывал его крик. Так не орут даже в родзале. Так кричит не-человек.
— Что это? — прошептала я, хотя в квартире никого не было.
А потом мир дёрнулся — и я оказалась в комнате. Не в своей. В какой-то зале с каменными стенами и масляной копотью.
В резном кресле сидел Он. Я не различала лица — только тяжесть взгляда. Слева и справа — двое в чёрных рясах, похожих на ссохшуюся кожу.
— Читай, — сказал главный голосом, похожим на скрип могильной плиты.
Один из прислужников развернул свиток. Папирус. Я почему-то точно знала это слово. И знала ещё кое-что: он написан кровью. Моей крови там не было. Но кровью тех, кто задолго до моего рождения продал всех — и себя, и детей, и внуков.
— Ты увидишь, — прошептал второй прислужник, и его дыхание пахло пеплом.
Я проснулась на кухне. Бульон выкипел, кастрюля почернела.
Когда мне было двенадцать, мы жили в посёлке. Новый год, «Голубой огонёк» по телевизору, взрослые под шумок наливают, дети валяются на ковре.
И вдруг — щёлк. Темнота. Полная, как в колодце.
Я очнулась на полу. Все лежали — и взрослые, и дети. Смотрели в потолок пустыми глазами.
А кто-то тащил меня за косу. Через всю комнату, к двери. Я вцепилась в волосы двоюродной сестры. Помню, как крикнула в пустоту:
— Нет никаких чертей! Не верю!
Свет включился через десять минут. Все сидели, как ни в чём не бывало, и смотрели телевизор. Только я на полу, с красной шеей, и сестра орёт — у неё клок волос в моём кулаке.
— Ты чего? — мать посмотрела на меня, как на сумасшедшую.
А за окном кто-то позвал. По имени. Один раз. Я не вышла. И поэтому осталась жива.
Потом мне объяснили: духовная дверь была открыта. Прабабка ходила к гадалке. Прадед шептал заговоры на травах. И эту дверь уже не закрыть — только молитвой, только кровью Христа. Но до церкви мне было ещё далеко.
Через двадцать лет я вернулась к матери с дочкой на руках. Муж ушёл, работы нет, сил нет. Спала урывками.
Однажды я задремала на две минуты. И они пришли.
Белые старики. Не скажу, что светлые. Скорее — белые, как рыбье брюхо. Трое. Стали полукругом.
— Ты будешь помогать людям, — сказал тот, что посередине. — Если откажешься — мы отрежем тебе ноги.
И показал картинку: я лежу на рельсах, троллейбус едет прямо по голеням. Хруст. Я проснулась в крике.
Думала, кошмар. Но через неделю в дверь позвонила соседка, которую я видела три раза в жизни:
— Слышала, ты можешь снять порчу?
Я не удивилась. Он уже всё устроил. Шайтан нашёл мне клиентов, и я начала.
Не осуждайте меня. Я правда думала, что делаю добро. Махала руками над людьми, чувствовала, как через меня течёт горячая, липкая сила. И всегда, всегда после сеанса читала Псалом 90. Сама не знала зачем. Руки сами тянулись к молитве.
— Живущий под кровом Всевышнего… — шептала я, и бесы в углах комнаты шипели, но не смели приблизиться.
Однажды приехала подруга с дочкой и внучкой. Внучке было четыре месяца. Девочка лежала в переноске и вдруг зашлась в крике — таком же, какой я слышала на кухне много лет назад. Пена изо рта. Глаза закатились.
Я начала читать Псалом 90. И тогда в комнате появились трое в белом. Я не знаю, ангелы или кто. Но они закричали:
— Она наша! Она подписала!
Один из них развернул папирус. Кровь на нём была ещё влажной. И я поняла: это контракт. Тот самый, что заключили мои предки. И я по незнанию его продлила — каждым сеансом, каждым пассом.
— Не ваша, — сказала я. Голос не дрожал. Откуда смелость — не знаю.
Я взяла папирус. Руки горели, как в огне. Но я разорвала его пополам. Потом ещё и ещё. На мелкие клочки.
Белые фигуры исчезли. И бесы тоже — только хлопнуло, как от захлопнувшейся двери.
Девочка открыла глаза. Вздохнула. Заплакала — обычным младенческим плачем.
Мать упала на колени. Я стояла посреди комнаты, и впервые за много лет мне не было страшно.
На следующий день я пошла в церковь. Впервые в жизни — не по принуждению, не за оберегом. А чтобы сказать:
— Господи, я больше не хочу быть проводником. Забери это.
Батюшка исповедовал меня три часа. Когда я вышла, солнце било в глаза, и воробьи дрались в луже. Обычный мир. Который я чуть не потеряла.
Теперь я знаю: любое гадание, любой гороскоп, любая «бабка» — это дверь. Её не закрыть деньгами или удачей. Закрывает только Тот, Кто умер и воскрес.
А тем трём в белом я всё-таки благодарна. Даже с угрозами. Потому что ноги у меня целы. И душа — потихоньку, с трудом — тоже становится целой.
Конец.
Это художественная обработка реальных свидетельств. Имена и детали изменены.