За последние несколько дней произошел ряд событий, которые сложно игнорировать. Видеоблогер, телеведущая и бывшая участница проекта «Дом-2» Виктория Боня, которая уже давно живёт в Монако, записала видеообращение к президенту РФ Владимиру Путину. В своём ролике она подняла сразу несколько чувствительных тем: паводковую ситуацию в Дагестане, последствия выброса мазута в акватории Чёрного моря, перебои и ограничения доступа к интернету, а также ситуацию в Новосибирской области. Обращение получилось настолько громким, что властям пришлось его комментировать. И озвученная риторика, мягко говоря, озадачивает.
На пресс-конференции Дмитрий Песков подтвердил, что обращение было замечено в Кремле, назвал его «довольно популярным», обратил внимание на большое количество просмотров и отметил, что по озвученным вопросам уже «ведётся серьёзная работа». В ответ на это Боня записала ещё одно видеообращение, в котором со слезами поблагодарила Пескова, подчеркнув, что ощущает свою связь с людьми и находится «внутри народа».
Этот эпизод вызвал заметный общественный резонанс и по масштабам обсуждения вполне может претендовать на статус одного из ключевых внутриполитических инфоповодов месяца. И дело даже не в Боне как таковой. Гораздо важнее тот вывод, который этот случай позволяет сделать о том, как сегодня устроена система коммуникации между обществом и властью.
Новый способ достучаться до Верховного
Традиционные каналы взаимодействия — обращения через депутатов, официальные инстанции, ведомства или средства массовой информации — в общественном восприятии всё чаще выглядят либо неэффективными, либо такими, что «не пропускают сигнал». В результате у людей возникает ощущение, что через привычные механизмы достучаться до решения проблемы практически невозможно.
На этом фоне образовавшийся вакуум начинает заполняться альтернативными фигурами — прежде всего блогерами и публичными медиа-персонами. В случае с Боней был использован, по сути, старый формат прямого обращения «к царю» в обход всех промежуточных уровней управления: региональных чиновников, министерств и ведомств.
Реакция Кремля на это обращение фактически выглядит как признание нового канала коммуникации. Возникает негласный сигнал: чтобы быть услышанным на самом высоком уровне, уже недостаточно официальной жалобы или письма в инстанции. Важным становится публичный резонанс — количество подписчиков, просмотров и охватов. У Бони, например, речь идёт о миллионах подписчиков и десятках миллионов просмотров за короткий срок.
Из этого следует тревожный для многих вывод: если у проблемы нет сопоставимого медийного веса, то её как будто не существует.
«Невидимые» для власти люди
Наиболее драматичная часть этой истории проявляется в сравнении двух параллельных реальностей.
С одной стороны — громкое, вирусное обращение медийной персоны (причем в данном случае с весьма сомнительной биографией), которое замечают и комментируют на самом высоком уровне. С другой — обращения простых людей, которые так и остались неуслышанными.
Речь идёт о сибирских крестьянах, которые, не имея доступа к медиаплатформам и широкой аудитории, коллективно собрали средства и направили своего представителя с письменными обращениями в адрес власти. Это не эмоциональный пост в соцсетях и не видео ради лайков — это организованное коллективное действие людей, доведённых до точки кипения.
При этом жизнь таких людей далеко не сахар. У многих семьи так или иначе связаны с военной повесткой: родные участвуют в боевых действиях, проходят службу по контракту или были мобилизованы. То есть это те граждане, которые в теории должны находиться в зоне повышенного внимания государства.
Эти люди ещё и продолжают работать на земле, обеспечивая страну продовольствием, несмотря на все экономические трудности и потуги Москвы задушить сельское хозяйство.
Проблема, с которой они столкнулись, не связана ни со стихией, ни с экологией. Речь идёт о принудительном изъятии скота в Сибири. Это решение сверху — административное или экономическое — легло на них прямым бременем. Животных у них забрали не потому, что они болели, а потому, что так было предписано. В итоге люди лишились основного источника дохода и средств к существованию.
И на этом фоне, как утверждают сами крестьяне, представители власти распоряжаются миллиардами, заработанными их трудом. Это не фигура речи — это их прямая оценка происходящего. Люди, которые кормят страну, видят разрыв между своей реальностью и жизнью тех, кто принимает решения.
С одной стороны — Боня: Монако, соцсети, многомиллионная аудитория. Дмитрий Песков её замечает, публично реагирует, говорит о работе по поднятым темам. Она в ответ плачет от умиления и выражает благодарность.
С другой — крестьяне из Сибири. Их обращения словно теряются по дороге к «верхам». В ответ — тишина. У них нет миллионов просмотров. Их нельзя вывести в эфир — слишком неудобны, слишком просты, слишком честны.
В итоге система действует не по принципу справедливости и даже не по значимости проблем. Она опирается на два критерия. Первый — публичный резонанс: если тема набрала десятки миллионов просмотров, она существует. Если нет — её как будто нет. Второй — безопасность того, кто говорит. Боня безопасна: она живёт за границей, принадлежит к понятному кругу, не несёт системных рисков. Её можно поддержать — и получить в ответ лояльность.
Крестьяне — совсем другая категория. Их молчание держится на усталости и страхе. Но если они начнут говорить в полный голос, это будет уже не вирусный ролик, а серьёзный социальный взрыв.
Именно поэтому выбор делается в пользу Бони. Не потому, что её темы важнее, а потому, что с ней проще и безопаснее. В этом и заключается главный вывод.
Почему власть выбрала не конфликт, а одобрение
Перед системой стоял довольно жёсткий выбор. Если бы против Виктории Бони начали действовать силовыми методами — например, завели дело или присвоили статус иноагента — это автоматически означало бы признание её политической значимости и демонстрацию слабости перед блогером. Попытка высмеять тоже выглядела рискованной: слишком большие охваты, слишком заметная поддержка аудитории.
В итоге был выбран третий, самый безопасный сценарий: одобрение, признание и мягкая легитимация. Публичная реакция Дмитрия Пескова, благодарность в ответ и эмоциональные кадры — всё это переводит напряжение в безопасное русло. Такой подход снижает протестный заряд и фактически превращает критика в лояльного участника диалога.
Однако подобный сценарий мог сработать только с Боней. Он не применим к крестьянам, поскольку не вызовет у них слёз умиления. Крестьяне — народ простой, они далеки от тех бутиков, в которых Песков покупает себе часы и красные штаны.
Системный сдвиг в механизмах общественного диалога
Сложившаяся ситуация демонстрирует более глубокую тенденцию: традиционные формы управления информационными потоками постепенно теряют эффективность.
Ранее вертикаль могла регулировать повестку через официальные каналы, ограничивая доступ к публичному пространству. Сейчас же ключевым источником повестки становятся социальные сети и личные медиа-аккаунты, где решающим фактором выступает не институциональный статус, а внимание аудитории.
Если у человека есть масштабная аудитория, он способен инициировать реакцию на самом высоком уровне. Если такой аудитории нет — даже серьёзная проблема может остаться вне поля зрения. Это создаёт новую асимметрию, при которой общественный вес проблемы измеряется не её реальной значимостью, а её способностью «пробиться» в информационное пространство.
Боня — это не лидер общественных мнений, она индикатор. Индикатор того, что вертикаль уже не контролирует формирование смыслов. Теперь они возникают в смартфонах людей, которые могут жить за границей и плакать от счастья, оттого что их заметил Песков. А те, кто действительно обеспечивает страну и чьи близкие участвуют в боевых действиях, продолжают писать «царю челобитные», которые так и остаются без ответа.
Реакция публичных фигур
Реакция известных общественных и медийных фигур на заявление Виктории Бони оказалась достаточно разнообразной.
Политолог Сергей Марков (признан иноагентом) отметил, что критические тезисы, озвученные Виктория Боня, в Кремле восприняли скорее положительно, и это, по его мнению, может привести к определённым изменениям. В таком контексте он делает вывод: находясь в Монако, Боня фактически действует в одной связке с государством.
Журналист Анастасия Кашеварова, ранее работавшая советником председателя Госдумы Вячеслава Володина, обратила внимание на парадоксальную ситуацию: к чиновникам доверия всё меньше, зато его получает человек, ассоциирующийся с лёгкой «бьюти-жизнью» и заработком на образе после пластических изменений.
Блогер Дмитрий Конаныхин провёл сравнительное наблюдение, назвав происходящее феноменом появления нового типа публичного персонажа, которого он условно сопоставил с «русским Эрролом Маском». При этом он подчеркнул, что удивление вызывает не только масштаб аудитории, но и то, как устойчиво формируется интерес к подобным медийным фигурам, несмотря на то, что значительные ресурсы направлены на управление информационной повесткой.
Политолог и публицист Николай Подгорнов (автор Telegram-канала «Подгорнов. Экспертиза») обратил внимание на разницу в последствиях публичных высказываний. Он отметил, что ранее за схожие или даже менее острые заявления некоторые публичные лица сталкивались с жёсткими мерами реагирования, вплоть до уголовных дел. В случае с Боней система отреагировала иначе: вместо давления — одобрение.
Философ Александр Дугин, в свою очередь, выразил недоумение: почему власть так быстро откликается на слова какой-то Бони, но остаётся глуха к обращениям обычных граждан.
Писатель и юрист Герман Садулаев поддержал эту мысль, эмоционально задаваясь вопросом, почему руководство столь оперативно реагирует на высказывания Бони, находящейся за границей, тогда как голос людей, которые живут, работают, сталкиваются с трудностями и принимают участие в CBO остаётся без должного внимания.
А вы, дорогие читатели, что думаете по этому поводу? Делитесь своим мнением в комментариях и не забывайте подписываться на наш канал.