Чулан встретил меня ледяным холодом и запахом слежавшейся золы. Эта комната всегда была заперта, и в детстве мне строго-настрого запрещали сюда заходить. Большую часть пространства занимала массивная, давно остывшая русская печь с потрескавшимися изразцами.
Свет керосиновой лампы выхватил из темноты неровный кирпичный пол. «Ищи у печи», — пульсировали в голове слова из прабабушкиного дневника.
Я опустилась на колени, не обращая внимания на то, как вековая пыль въедается в светлые джинсы. Я начала методично простукивать старые, почерневшие от сажи доски, примыкающие к печной кладке. Первая молчала. Вторая. Третья... Под четвертой раздался глухой, пустой звук.
Доска сидела плотно. Сбегав на кухню за тяжелым кухонным ножом, я поддела край. Дерево заскрипело, сопротивляясь, но старый кованый гвоздь все-таки поддался. Я откинула половицу.
В углублении, завернутый в промасленную рогожу, лежал тяжелый плоский ящик из красного дерева.
Затаив дыхание, я откинула медные застежки. Внутри не было ни украшений, ни золотых монет. Там лежали плотные деревянные катушки, туго обмотанные тончайшей металлической проволокой. Это была настоящая историческая канитель — нити из чистого серебра и позолоты, которые не потемнели даже спустя столетие. А рядом в небольшом бархатном футляре лежали антикварные инструменты для шитья и стопка писем, перевязанных тесьмой.
Я аккуратно развернула верхнее письмо. Оно датировалось 1913 годом и было скреплено гербовой печатью столичного архитектурного ведомства.
Вчитываясь в выцветшие чернила, я внезапно поняла страшную вещь. Мой муж, прагматичный и расчетливый Игорь, с самого начала знал о ценности этого дома. Письмо подтверждало, что наш участок — это...
Внезапно со двора раздался оглушительный лай соседской собаки, а затем — звук разбитого стекла. Кто-то только что высадил окно на веранде.
