Он замер, когда мои пальцы коснулись его запястий. В номере было тихо, только лёд потрескивал в ведёрке, да где-то в коридоре прогудел поздний лифт. Вуаль всё ещё скрывала моё лицо, и я видела его выражение лица: растерянное, жадное, не верящее до конца в то, что происходит.
Он попытался снова потянуться к шляпе, но я перехватила его руку на полпути, развернула ладонью вверх и медленно, глядя сквозь сетку вуали, провела бусами по линии жизни. Он выдохнул так, словно я ударила его под дых.
— Ты играешь, — сказал он тихо, и в голосе не было вопроса.
Я не ответила. Вместо этого я взяла со столика бокал с вином, сделала глоток, не отрывая от него взгляда, и поставила бокал ему в руку. Он держал его машинально, а я опустилась перед ним на колени, медленно, позволяя платью собраться складками на полу.
Я расстегнула его ремень. Пряжка звякнула о пряжку брюк — единственный резкий звук в этой комнате... Он не двигался. Только пальцы, сжимавшие ножку бокала, побелели. Я видела, как напряжены мышцы его живота под тонкой тканью рубашки, как поднимается и опускается грудная клетка.
Я расстегнула пуговицу, затем вторую. Медленно. Не торопясь. Когда мои пальцы скользнули под ткань, он глухо застонал — сдержанно, сквозь зубы, так, будто пытался удержать этот звук и не смог. Бокал в его руке дрогнул, вино плеснуло на ковёр тёмной лужицей, но он даже не заметил.
Я подняла глаза. Сквозь вуаль его лицо казалось размытым, как старый снимок, но я чувствовала его взгляд — прожигающий, невидящий ничего, кроме жемчужного блеска моих бус, которые мерцали в полутьме.
Он протянул свободную руку, коснулся моих волос через вуаль — осторожно, будто боялся обжечься. И я позволила. На секунду. Ровно настолько, чтобы он успел поверить, что контролирует ситуацию.
А потом я убрала его руку.
— Не спеши, — сказала я.
Он кивнул. Послушно. И я увидела, как это послушание его самого пугает.
Если тебе зашёл этот вечер — оставь знак. Я продолжу историю.