Ненавистный звук дверного звонка разорвал тишину маленькой прихожей. Наташа, стоявшая у зеркала и красившая ресницы, вздрогнула так, что щёточка оставила черную кляксу на веке. Она знала этот звонок — три коротких, истеричных дребезжания. Так звонила только она.
— Кого там черти принесли? — буркнула Наташа, хотя ответ уже стоял за дерматиновой дверью.
В глазок было видно искажённое линзой лицо Ларисы Александровны, бывшей свекрови. Лицо раскрасневшееся, с синими кругами под глазами и криво намазанными малиновой помадой губами.
— Наташенька, открой! — голос из-за двери звучал сладко, почти приторно. — Не чужие люди!
Наташа, выдохнув сквозь зубы «развелись уже сто лет назад», щёлкнула замком.
Лариса Александровна вплыла в прихожую, словно тяжёлый крейсер в тихую гавань, неся с собой волну запаха дешевого табака и вчерашнего перегара. Она на ходу попыталась чмокнуть бывшую невестку в щеку, но Наташа ловко увернулась, отступив на шаг к зеркалу.
— Какая ты стала, Наташа! Расцвела! — Лариса Александровна цепким взглядом обшарила прихожую, остановившись на зеркале, где между пудреницей и флаконом духов лежала хрустящая купюра в тысячу рублей. Деньги на завтрашний взнос за кружок в садик, для внучки. — А я к тебе, как к дочери. Всю жизнь тебя любила, не то что мой оболтус...
— Лариса Александровна, вы по делу или как? — перебила Наташа, складывая руки на груди. Жест был защитный и уставший. — Сын ваш на алименты не раскошеливается, так что я вам не дочь, а так... бывший расходный материал.
— Ах, Лешка-то? Не говори! — женщина прижала руки к необъятной груди, изображая мировую скорбь. — Сердце кровью обливается. И у меня-то давление скачет, пенсию задерживают... Наташенька, золотко, выручи до среды, пару тысяч на лекарства, поясницу ломит. Я как человек отдам, с пенсии! Ну, или с Лешкиной зарплаты вычту.
Наташа горько усмехнулась. За те десять лет, что она знала эту женщину, «лекарствами» назывался исключительно портвейн «Три топора» или, на худой конец, настойка боярышника.
— Не дам, — отрезала Наташа звонко и чётко. — Я вашу поясницу знаю. Она у вас после второй бутылки проходит, а не после «Кеторола». У меня ребенок в соседней комнате спит, я на его кружки и секции коплю, а не на ваше «здоровье». На выпивку — ни копейки.
Улыбка сползла с лица Ларисы Александровны, как старая штукатурка. Глаза её превратились в две маленькие, злые бусинки.
— Злая ты, Наташка. Каменная. Из-за таких, как ты, у людей инфаркты случаются, — прошипела она, делая вид, что направляется к выходу. — Пожалеешь ещё. Лёшка прав был, когда гулять от тебя начал. В тебе души нет.
— Души нет? — Наташа шагнула вперёд. — А кто ему после развода вещи помог спрятать, чтобы вы, мамаша, их не проп... —
Договорить она не успела. Лариса Александровна, действуя с неожиданной для её комплекции прытью, метнулась не к входной двери, а к зеркалу. Пальцы с облупленным красным лаком, похожие на клешни, сгребли хрустящую купюру с полированной поверхности.
— Стой! — крик Наташи ударился о стены прихожей. — Это на кружки! Положи!
Но бывшая свекровь уже вцепилась в ручку входной двери, дёргая её на себя. Её глаза горели диким, загнанным огнём человека, который уже мысленно ставит бутылку на стол в своей захламленной кухне.
— Это мне моральный ущерб за унижения! — взвизгнула Лариса Александровна, перешагивая порог.
Время для Наташи замедлилось. В голове пронеслась мысль о том, что завтра утром ей придётся идти в садик с пустыми руками и мямлить что-то про кражу. О том, как она будет плакать ночью в подушку от собственного бессилия. О том, что эта женщина снова, в сотый раз, плюнула ей в душу и осталась безнаказанной.
Взгляд упал на старую деревянную табуретку, стоявшую в углу под вешалкой. Наташа в детстве занималась легкой атлетикой. Рука сама схватила ножку, тело сделало короткий, стремительный бросок.
— Ах ты ж...!
Слова застряли в горле Ларисы Александровны. Она лишь успела увидеть, как в воздухе мелькнула табуретка, и тут же ее затылок пронзила тупая, тяжелая боль.
Звук был глухой, плотный — БУМ!
Лариса Александровна рухнула на колени прямо в дверном проёме, потом, как подкошенная, завалилась на бок, стукнувшись лбом об косяк. Тысяча рублей, зажатая в кулаке, медленно выскользнула из ослабевших пальцев.
Наташа стояла над ней, тяжело дыша. В подъезде стояла гулкая тишина, нарушаемая лишь её сбившимся дыханием и тихим, жалобным стоном, донесшимся снизу.
— За воровство... — прошептала Наташа, наклоняясь и поднимая свою тысячу с пола. Она разгладила купюру дрожащими пальцами и посмотрела на распростертое тело.
В этот момент дверь соседней квартиры приоткрылась, и показалась седая голова бабы Зины.
— Наташ, это чего такое? Лариску-то ты за что?
Наташа подняла на неё абсолютно спокойные, почти ледяные глаза и медленно, с расстановкой произнесла, стряхивая пыль с табуретки:
— Баба Зина, Лариса Александровна денег на лекарства просила, у неё поясница болит! Я помогла! Бесплатно!