В турецкой политике усилилась дискуссия вокруг идеи стратегического сближения Турции с Россией и Китаем. Поводом стали новые заявления представителей Партии националистического движения, которая входит в правящий альянс и остаётся ключевым союзником Реджепа Тайипа Эрдогана. Инициатива уже вышла за пределы привычной антизападной риторики и начала обсуждаться как возможный элемент долгосрочной внешнеполитической линии на период до выборов 2028 года. Для Анкары это не отвлечённая идеологическая схема, а попытка переоценить собственное положение в условиях ослабления доверия к западным гарантиям, обострения обстановки на Ближнем Востоке и роста неопределённости в отношениях с США.
Текущий импульс дискуссии связан с заявлениями заместителя председателя ПНД Ильяса Топсакала, который сообщил, что в марте посетил Москву по прямому поручению Девлета Бахчели и продвигал там идею партнёрства между Турцией, Россией и Китаем. По его словам, партия рассматривает не кадровые требования к правящему блоку, а принятие программы сотрудничества с Москвой и Пекином как один из ключевых политических ориентиров до 2028 года. Тем самым ПНД демонстративно переводит тему из области публицистических деклараций в область политического торга внутри правящей коалиции.
Содержательно предложение ПНД строится вокруг идеи более широкой евразийской архитектуры, которая должна опираться на синергию между уже существующими международными форматами. В публичных формулировках партии речь идёт о сопряжении таких структур, как ШОС, СНГ, ОДКБ и Организация тюркских государств. На концептуальном уровне это заметно сближается с российской логикой Большого Евразийского партнёрства. Ещё более показательно другое: представители ПНД фактически начали отходить от прежнего жёсткого пантюркистского взгляда на постсоветское пространство и всё чаще говорят о необходимости сочетать «Тюркский мир» и «Русский мир» в рамках более широкой евразийской формулы. Для турецкого националистического движения это серьёзный сдвиг, который ещё несколько лет назад выглядел бы политически маловероятным.
Политический смысл этой линии следует рассматривать в двух плоскостях. Первая плоскость — внутренняя. По оценкам части турецких наблюдателей, ПНД пытается сохранить влияние в правящем блоке в условиях постепенного сужения собственной электоральной и аппаратной ниши. Вторая плоскость — внешняя. Партия и близкие к ней круги подают инициативу не как предвыборный манёвр, а как ответ на изменение мировой обстановки. На этом фоне показательно, что анонимные источники внутри ПНД в комментариях турецкой прессе отвергают версию о борьбе за голоса и настаивают на том, что речь идёт о защите национальных интересов и о расширении стратегического манёвра Турции.
Важность этих заявлений усиливается международным контекстом. В турецких стратегических кругах растёт сомнение в том, что Запад в критической ситуации будет учитывать интересы Анкары. Обострение вокруг Ирана, рост напряжённости между Турцией и Израилем и повторяющиеся заявления Дональда Трампа, ставящие под вопрос прежнюю модель трансатлантических обязательств, подпитывают в Анкаре запрос на диверсификацию внешних опор. В этой логике идея сближения с Россией и Китаем выступает не как формальный отказ от НАТО, а как страховочный механизм на случай, если западный «зонтик безопасности» станет менее надёжным. Такой подход не означает немедленного внешнеполитического разворота Турции, но показывает, что сама постановка вопроса уже стала для части турецкого истеблишмента допустимой.
Не менее важна и фигура самого Бахчели. Ещё в сентябре 2025 года он публично предложил выстраивать ось Турция–Россия–Китай как противовес тому, что назвал американо-израильской «коалицией зла». Позднее он дополнил эту линию более широкой схемой «Всемирного совета мира» с участием Турции, США, России и ЕС. Внешне эти конструкции выглядят противоречиво, однако в них просматривается одна устойчивая логика: Турция, по версии Бахчели, не должна ограничиваться западной рамкой и обязана претендовать на роль самостоятельного центра в системе новой многополярности.
Реакция оппозиции показывает, что вопрос уже приобрёл внутреннее политическое значение. Лидер IYI Party Мусават Дервишоглу подверг инициативу резкой критике, заявив, что Турция не должна становиться ни придатком Москвы, ни рынком для Пекина. Он также обвинил Бахчели в отходе от наследия Алпарслана Тюркеша и в дрейфе к евразийской линии, ассоциируемой в Турции с Догу Перинчеком. В ответ руководство ПНД назвало такую критику непониманием происходящих в мире стратегических изменений и попыталось представить свою позицию как проявление политического реализма, а не идеологического дрейфа. Сам факт столь жёсткой полемики указывает, что тема уже вышла на уровень одного из маркеров будущего внешнеполитического спора внутри Турции.
Для России данная дискуссия представляет интерес по нескольким причинам. Прежде всего она фиксирует дальнейшее углубление сомнений внутри турецкого истеблишмента в отношении Запада как единственного и безусловного стратегического ориентира. Кроме того, сама постановка вопроса о «синергии» Турции с Россией и Китаем расширяет пространство для евразийской риторики в стране, которая остаётся членом НАТО, но всё чаще демонстрирует стремление к автономии. Наконец, даже если инициатива ПНД не перейдёт в формат официальной государственной линии, она уже влияет на общий фон турецкой внешнеполитической дискуссии и подталкивает Анкару к более гибкой модели балансирования между Западом и незападными центрами силы. Это особенно важно на фоне продолжающегося кризиса европейской безопасности и перестройки всей ближневосточной системы.
Таким образом, продвижение ПНД идеи стратегической оси Турция–Россия–Китай пока не означает немедленного разворота Анкары от НАТО к Евразии. Однако недооценивать этот процесс также не следует. Речь идёт о симптоме более глубокого сдвига, при котором внутри турецкой правящей среды усиливается запрос на внешнеполитическую автономию, многовекторность и поиск новых страховочных опор. В краткосрочной перспективе это, вероятнее всего, останется инструментом давления внутри коалиции и сигналом Западу. В среднесрочной перспективе такая линия может стать одним из элементов более широкой корректировки турецкой стратегии в условиях нарастающей мировой турбулентности.