Я не собиралась брать его. Просто так вышло.
Маршрутка была почти пустая – конец дня, конец марта, серое небо за окном. Я села у окна, поставила сумку на колени и уже начала смотреть в стекло, когда на следующей остановке вошла молодая женщина с ребёнком. Грудной, совсем маленький, месяцев четырёх. Она держала его неловко – прижимала к груди левой рукой, правой цеплялась за поручень. Большой клетчатый пакет на плече съезжал.
Я не предложила помочь. Отвернулась.
Мы проехали две остановки. Потом я краем глаза увидела, что она прислонилась к поручню – не держится, а именно прислонилась, как будто опирается. И лицо у неё было не просто бледное. Белое.
– Вам плохо? – спросила я.
Она открыла рот и не ответила. Кивнула.
– Давайте я подержу, – сказала я и уже тянулась к ребёнку.
Она отдала его. Не раздумывая. Наверное, ей было уже совсем нехорошо.
Ребёнок был тёплый и пах молоком – этим особым запахом, который бывает только у очень маленьких. Я обхватила его широкими ладонями – голову и спину – и он не заплакал. Просто посмотрел на меня. Серьёзно, не мигая.
Водитель уже тормозил. Кто-то из пассажиров вызвал скорую.
***
Скорая приехала быстро – минут через пятнадцать. К тому времени молодая женщина сидела на скамейке у остановки, её поддерживала пожилая пассажирка, которая тоже вышла. Лицо у неё было совсем плохое. Врачи что-то спрашивали, она отвечала тихо. Я слышала слова «давление» и «третий день».
Её укладывали в машину, когда она посмотрела на меня – на ребёнка у меня на руках.
– Его зовут Лёша, – сказала она. – Артём едет. Я позвонила. Он будет через час.
– Хорошо, – сказала я.
– Вы же подождёте?
Я посмотрела на Лёшу. Он поднял на меня глаза.
– Подожду, – сказала я.
Машина уехала.
Маршрутка тоже уехала. Пассажирка ушла. Водитель записал мой телефон и исчез – у него был следующий рейс. Я осталась одна у остановки с чужим ребёнком на руках.
Лёша не плакал. Он возился, пытался поднять голову – четырёхмесячные уже умеют, им нравится смотреть вокруг. Я чуть поменяла хват, чтобы ему было удобнее, и он успокоился. Засунул в рот свой кулак и засопел.
Я подумала: надо куда-то сесть. Стоять с ребёнком на руках час – это долго. Рядом было кафе. Я зашла, заказала чай, устроилась у окна. Официантка глянула на ребёнка, потом на меня.
– Какой хороший, – сказала она.
– Да, – сказала я.
Я не стала объяснять.
***
Был апрель. Нет, конец марта – я всё время путаюсь, потому что уже пять лет каждый конец марта похож на апрель, а апрель бывает холоднее февраля. В окне кафе было видно голые деревья и серое небо, и у меня на руках был чужой ребёнок, и я пила чай и думала о том, что это странно.
Не странно, что я его взяла. Это я понимаю – у женщины было плохо с давлением, ребёнок мог упасть. Я взяла. Тут всё объяснимо.
Странно было другое.
Я не хотела его отдавать.
Я поняла это примерно через двадцать минут, когда Лёша задремал у меня на руках. Просто взял – и заснул. Закрыл глаза, засопел, и его голова чуть качнулась. Я поймала. Переложила его немного, подставила ладонь под затылок. Он был тяжелее, чем кажется. Хорошая, плотная тяжесть.
Внуков у меня не было. Дети жили далеко – Сашка в Петербурге, Маринка в Краснодаре. Я виделась с ними три-четыре раза в год. Ждала. Маринка говорила «скоро», но «скоро» длилось уже три года. Сашка вообще не говорил ничего.
Квартира у меня большая – двухкомнатная, я привыкла к ней за тридцать лет, но дети выросли, и теперь она большая в каком-то другом смысле. Просторная не как счастье, а как пустота.
Я смотрела на Лёшу и думала: вот так должно быть. Тепло. Тяжесть. Запах. Живой человек на руках.
А потом одёргивала себя, потому что это был чужой ребёнок, и его папа уже ехал.
***
Артём пришёл в кафе через час и четыре минуты.
Я увидела его сразу – он открыл дверь и остановился на пороге, оглядывая зал. Куртка осенняя, не по погоде. На лбу одна глубокая складка, как от постоянной тревоги. Он искал глазами незнакомую женщину с сыном, и когда нашёл – пошёл быстро, почти бегом.
– Вы Нина Георгиевна? – спросил он.
– Да.
Он смотрел на Лёшу. Лёша не спал уже – лежал у меня на руках и разглядывал куда-то в сторону свой кулак.
– Как он? – спросил Артём.
– Хорошо. Поел – у меня была смесь в сумке, соседка оставила. Поспал немного. Сейчас бодрствует.
Артём выдохнул. Провёл рукой по лицу.
– Юля как? – спросила я.
– Не знаю ещё. Звонили из больницы, говорят – стабилизировали. Давление. Она ещё с беременности маялась, потом думала, само пройдёт. – Он говорил быстро, как будто объяснял кому-то важному. – Я говорил ей, что надо к врачу. Она – потом, потом.
– Молодые так делают, – сказала я.
Он кивнул. Смотрел на Лёшу.
– Можно? – сказал он.
– Конечно.
Он взял сына – осторожно, видно было, что умеет, не первый раз. Лёша не запротестовал. Устроился у него на руках, поглядел на папу серьёзно.
И тут же повернул голову ко мне.
Я не сразу поняла, что происходит. Потом увидела – Лёша тянул руку в мою сторону. Маленькую горячую руку с растопыренными пальцами.
Артём тоже заметил. Он переводил взгляд с сына на меня.
– Он так делает только с мамой, – сказал Артём.
Я не отрывалась от этой руки.
Маленькая. Горячая. Тянется.
– Вы час держали его, – сказал Артём.
– Да, – сказала я.
Пауза была долгой. Лёша всё тянул руку, потом устал и опустил.
– Спасибо, – сказал Артём.
Я кивнула. Мне было трудно говорить.
Он заплатил за мой чай – я не успела возразить. Сказал, что Юле он передаст. Спросил, не нужна ли помощь – довезти, ещё что-то. Я сказала, что не нужна.
Он ушёл. Я сидела у окна и смотрела, как он выходит из кафе, придерживая Лёшу, и как Лёша едет у него на руках, глядя уже куда-то вперёд.
Официантка убрала чашку.
На улице было серое небо, голые деревья. Обычный конец марта.
Я подумала о том, что час – это много. Больше, чем кажется. За час можно привыкнуть к тяжести. К запаху. К тому, как кто-то дышит у тебя на руках и считает, что он в безопасности.
Я надела пальто, взяла сумку.
Маленькая горячая рука тянулась – я видела это, даже когда смотрела в окно на пустой тротуар.
Я вышла из кафе и пошла домой.