Мама умерла во вторник.
Я сидела у её кровати, держала за руку. Рука была тёплая, но жизнь уже ушла. Врач сказал: «Инсульт. Мы сделали всё, что могли». Я кивнула. Слёз не было. Они придут потом, ночью, когда я останусь одна в пустой квартире.
Брат на похороны не приехал. Сказал: «Работа, не могу». Я не удивилась. Мы не были близки. В детстве ещё как-то держались вместе, а потом разошлись. Он в Москву, я осталась здесь, с мамой.
А ведь когда-то были. В детстве мы делили одну комнату на двоих. Витька спал у окна, я — у двери. Зимой от окна дуло, он мёрз, но никогда не жаловался. Только натягивал одеяло до подбородка и сопел. Я приносила ему горячий чай в постель. Он улыбался, и на щеках появлялись ямочки. Те самые, которые потом исчезли вместе с его совестью.
Мы собирали марки. Витька выменивал их у дворовых мальчишек на значки и вкладыши от жвачек. У нас была целая коробка. Он говорил: «Вырастем, продадим и купим маме дом у моря». Мама смеялась, гладила его по голове. Она верила. Я тоже верила.
А потом отец запил сильнее. Мама плакала по ночам. Витька замкнулся. Перестал собирать марки, перестал говорить про море. В шестнадцать уехал в Москву. Сказал: «Я за нормальной жизнью. Здесь — болото». Мама плакала, но отпустила. Я осталась. Кому-то надо было быть с ней.
После похорон я пошла разбирать документы. Мама всегда говорила: «Квартира ваша. Пополам. Я всё оформила». Я верила. Она была честной, справедливой, нас любила одинаково. Хотя Витька звонил раз в месяц, а я приезжала каждые выходные.
Мама лежала в неврологии. Палата на четверых, пахло хлоркой и старостью. Я сидела у её кровати каждый день. С утра до вечера. Кормила с ложечки, протирала лицо влажным полотенцем, читала вслух её любимого Чехова. Она не реагировала. Только дышала. Тяжело, с хрипом.
Врач - молодой парень с усталыми глазами - отвёл меня в коридор.
— Состояние тяжёлое. Инсульт обширный. Если и выкарабкается, последствия будут серьёзными. Вы готовы?
Я кивнула. А что ещё оставалось?
Витька позвонил один раз. Спросил: «Ну что там?» Я рассказала. Он помолчал и сказал: «Денег нет. Сама справляйся». И отключился. Я стояла в больничном коридоре, прижимала телефон к уху и слушала короткие гудки. Сама. Всегда сама.
В столе я нашла старую папку с документами на квартиру. Открыла. И похолодела.
Квартира была продана. Год назад. Покупатель — какой-то незнакомый мужчина. Подпись мамы — поддельная. Я узнала её почерк, она писала с наклоном влево, а тут буквы стояли ровно, как по линейке. И дата. Мама в это время лежала в больнице с первым инсультом. Она не могла подписать. Физически.
Витька. Это мог быть только он.
Я села на стул. Руки дрожали. В голове стучало: брат, родной брат, обокрал мать. Обокрал меня. Пока мама болела, пока я ночевала у неё в палате, пока возила лекарства и памперсы, он оформлял сделку.
Я позвонила ему. Долго не брал трубку. Потом ответил, голос недовольный:
— Чего тебе? Я занят.
— Вить, ты продал мамину квартиру.
Пауза. Долгая. Я слышала, как он дышит.
— Не понимаю, о чём ты. Мама сама продала. Ей деньги нужны были на лечение.
— Мама лежала в больнице без сознания, когда подписывали договор. Я сидела у её кровати. Ты подделал подпись.
Он молчал. Потом выдавил:
— Докажи.
И бросил трубку.
Я сидела и смотрела на телефон. Докажи. Родной брат сказал мне: «Докажи». Будто я — чужой человек с улицы. Будто мы не выросли в одной комнате, не делили одну конфету на двоих, не прятались вдвоём от пьяного отца.
Ладно. Докажу.
Я наняла юриста. Лучшего в городе. Продала машину, чтобы оплатить его услуги. Юрист - пожилой мужчина с усталыми глазами - изучил документы. Сказал, что дело сложное. Подпись явно подделана. Но нужно доказать, что это сделал брат. А не кто-то другой. Я ответила, что докажу. У меня нет другого выхода.
Начались суды. Два года. Два года я ходила по инстанциям, собирала справки, возила свидетелей. Соседи подтвердили: мама болела, из дома не выходила. Врачи дали заключение: в день сделки она была в реанимации.
Экспертизу назначили через полгода. Я принесла старые мамины письма, открытки, даже рецепт её фирменного пирога — всё, где был её почерк. Эксперт - пожилая женщина в очках - изучала образцы несколько недель. Потом вызвала меня.
— Подпись подделана, — она положила передо мной заключение. — Видите? У вашей мамы наклон влево, петли округлые, нажим слабый. А здесь — ровные буквы, сильный нажим, другой угол. Это писал мужчина. И не старый. Рука твёрдая.
У меня внутри всё оборвалось. Мужчина. Не старый. Витька.
— Спасибо, — выдавила я.
Эксперт сняла очки и посмотрела на меня:
— У вас есть брат?
— Да.
— Сочувствую. Родные предают больнее всего.
Я вышла из кабинета и прислонилась к стене. Дышать было нечем. Родной брат. Моя кровь. Подделал подпись умирающей матери. Пока я кормила её с ложечки.
Витька на суд не приходил. Присылал адвоката. Дешёвого, который путался в документах и не мог ответить на простые вопросы. Витька экономил даже на своей защите.
Через два года суд вынес решение. Квартиру вернуть мне. Как наследнице. Витьку обязать выплатить компенсацию покупателю. И судебные издержки. С процентами.
Я выиграла.
Стояла на ступеньках суда и смотрела на небо. Оно было серым, низким, ноябрьским. Моросил дождь. Я не чувствовала ни радости, ни торжества. Только пустоту. И усталость. Два года жизни. Два года борьбы с родным братом.
Через неделю Витька позвонил сам. Голос был хриплым, чужим.
— Люд, можно я приеду?
— Зачем?
— Поговорить.
Я согласилась. Не знаю зачем. Может, хотела увидеть его глаза. Может, надеялась на чудо.
Он приехал вечером. Постарел. Осунулся. Одет в дешёвую куртку, ботинки грязные. В руке мял какую-то бумажку. Мы сидели на кухне. Той самой, где когда-то мама пекла блины, а мы с Витькой дрались за последний.
— Люд, прости, — он смотрел в стол. — Я дурак. Мне деньги нужны были. Бизнес прогорел. Я думал, быстро раскручусь, куплю новую квартиру, никто не узнает. А оно вон как вышло.
Я молчала. Смотрела на его руки. Руки брата. Которые подделали подпись умирающей матери.
— У меня ничего нет, — продолжал он. — Квартиру съёмную продали за долги. Жена ушла. Живу у друга на диване. Люд, я не прошу денег. Я прошу... не выгоняй меня совсем. Позволь иногда приезжать. Хоть на час. Маму вспомнить.
Я встала. Подошла к окну. За окном темнело. Горел фонарь, жёлтый свет падал на мокрый асфальт.
— Квартиру я тебе не отдам, — сказала я, не оборачиваясь. — Она моя по закону. И по справедливости.
— Я не прошу квартиру.
— Знаю.
Я повернулась. Посмотрела на него. В его глазах стояли слёзы. Настоящие или нет — не знаю. Но смотрел он жалко.
— Жить здесь ты не будешь. Но на улицу не выгоню. Сниму тебе комнату. А дальше — сам. Работай. Выкарабкивайся. Как я выкарабкивалась, когда ты продал наш дом.
Он кивнул. Губы дрожали. Хотел что-то сказать, но не смог. Только выдавил:
— Спасибо.
Я не ответила.
Сегодня он живёт в комнате на окраине. Работает грузчиком. Приходит раз в месяц. Мы пьём чай на кухне. Молчим. Иногда вспоминаем маму. Он плачет. Я — нет. Мои слёзы кончились в тот день, когда я нашла документы.
За окном падает снег. Первый в этом году. Квартира снова моя. Я сделала ремонт, поменяла обои, поставила новую мебель. Мамину фотографию повесила на стену. Она смотрит на меня и улыбается.
Я смотрю на неё и думаю: мама, я справилась. Вернула наш дом. А брата... брата я не простила. Но и не выгнала. Пусть живёт. И помнит. Каждый день помнит, что он сделал.
Может, когда-нибудь я смогу его простить. Но не сегодня.