В свои выходные нормальные люди ездят на шашлыки или хотя бы лежат на диване, но Илью занесло в другой город - в Суздаль, в действующий Спасо-Преображенский мужской монастырь. По долгу службы ему нужно было отснять несколько общих планов для грядущей выставки Государственного архива. Ну и заодно — выгулять свой странный фотоаппарат с барахолки. После истории со Вдовьим дубом Илья понял одну вещь: эта чертова камера работает как пылесос для неупокоенных душ, но бросить снимать ею он уже не мог. Профессиональное любопытство намертво перевесило инстинкт самосохранения.
Обзаведясь входным билетом, Илья по вытоптанной тропиночке прошел на задворки комплекса. Здание, стоявшее особняком, строилось первоначально как келейный корпус — это была последняя крупная постройка монастыря. Но уже в 1823 году начальство рассудило иначе и перестроило здание специально под монастырскую тюрьму для лиц духовного звания.
Тюремный корпус представлял собой протяженное одноэтажное строение казарменного типа. Перед ним располагался прогулочный двор, вымощенный старым камнем. В саму «тюрьму для безумствующих колодников», где сейчас располагался музей, Илья в тот день не попал — не за те гроши был куплен стандартный входной билетик, а ждать экскурсовода ради одной локации не хотелось.
Зато во дворе он потоптался знатно. Рассмотрел узкие окна за толстыми ржавыми решётками, высокие каменные стены перед ними. Обстановка здесь была гнетущая, серая какая-то, даже несмотря на яркое солнце. Но, с другой стороны, на то она и тюрьма. Нечего развлечений за окном искать, раз ты колодник. Илья сделал несколько кадров фасада, один раз крупно щелкнул самое крайнее зарешеченное окно и с чувством выполненного долга поехал домой.
Вечером в ванной, привычно пахнущей проявителем, Илья включил красный свет. На первых кадрах проступал обычный облупленный кирпич. Никакой мистики. А вот когда в раствор легла фотография того самого крайнего узкого окна, температура в тесной ванной привычно поползла вниз. Илья вздохнул. Началось.
На снимке, за толстыми прутьями решетки, в непроглядной черноте камеры проступило лицо.
Илья прищурился, поднося карточку ближе к лампе. Мужчина. Спутанная борода, ввалившиеся щеки. Но его глаза не были безумными. Они смотрели не в объектив, а куда-то вниз, на подоконник. Колодник вцепился узловатыми пальцами в решетку, а на следующем кадре, сделанном с другого ракурса, его правая рука была высунута сквозь прутья. Длинный, костлявый палец указывал на конкретный кирпич во внешней кладке стены, прямо под окном.
В ванной отчетливо запахло сырой штукатуркой, мышами и тяжелым ладаном.
— Понятно, — вслух сказал Илья, вешая снимки на прищепку. — Выходные отменяются окончательно.
На следующий день Илья снова стоял у монастырской стены. Только теперь в его кармане лежала не дешевая туристическая квитанция, а красное удостоверение старшего научного сотрудника Госархива, открывающее почти любые двери.
В здании бывшей тюрьмы было сухо, чисто и пахло мастикой для пола. Музейная экспозиция была сделана добротно: воссозданные камеры, манекены в арестантских робах, стенды с документами.
Илью сопровождал отец Иверий — монастырский архивариус, сухонький монах лет шестидесяти с цепким, интеллигентным взглядом поверх очков.
— Крайняя правая камера, говорите? — Иверий звякнул связкой ключей. — Это сейчас третий зал экспозиции. Там содержался иеромонах Никодим. Официально — впал в буйное помешательство в 1841 году. Бросался на братию, хулил настоятеля. Но мы-то с вами, Илья Николаевич, знаем, как тогда дела делались.
— Политический? — сухо поинтересовался Илья.
— Скорее, экономический, — усмехнулся монах, отпирая стеклянную дверь. — Никодим был монастырским казначеем. И, по слухам, настоятель того времени, отец Пафнутий, изрядно проворовался. А когда Никодим начал задавать вопросы, его быстро объявили сумасшедшим и упрятали сюда, пока комиссия из Синода не уехала. Он так тут и умер.
Они вошли в бывшую камеру. Светлые стены, витрина с кандалами по центру, у окна — манекен, сидящий на дощатых нарах. Илья достал свой старый фотоаппарат.
— Позволите? Мне нужен ракурс от окна.
Отец Иверий кивнул и отошел к выходу. Илья поднял камеру, посмотрел в видоискатель — и едва не выронил аппарат.
Манекена на нарах не было. Вместо него у зарешеченного окна стоял тот самый старик со снимка. Призрак был полупрозрачным, сотканным из серой пыли и теней. Он не обращал внимания на Илью. Колодник ожесточенно, в кровь сдирая ногти (Илья отчетливо видел черные пятна на камне в видоискателе), скреб кирпичную кладку под самым подоконником.
Илья опустил камеру. Манекен послушно сидел на месте. Илья снова прильнул к видоискателю — призрак скреб стену, беззвучно разевая рот в отчаянии.
— Отец Иверий, — Илья убрал фотоаппарат, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А когда здесь делали реставрацию перед открытием музея, кладку меняли?
— В этой камере — нет, — удивился монах. — Только штукатурку сняли, чтобы обнажить исторический кирпич. А что?
— У вас есть дежурный рабочий с монтировкой или зубилом?
Монах нахмурился, его интеллигентное лицо стало строгим. — Илья Николаевич, это объект культурного наследия. Я не могу позволить вам долбить стены на основании... На каком, собственно, основании?
Илья молча достал из внутреннего кармана вчерашнюю фотографию и протянул монаху. Иверий надел очки. Его губы дрогнули. Он посмотрел на фотографию, потом на то самое окно. Перекрестился.
— Я сейчас позову Семеныча из хозблока, — тихо сказал монах и быстро вышел из камеры.
Через двадцать минут Семеныч, кряхтя, аккуратно вынимал зубилом старый раствор из швов. Один из кирпичей под подоконником действительно оказался слабо закреплен. Когда рабочий вытащил его, внутри обнаружилась узкая ниша.
Илья посветил туда фонариком телефона и достал небольшой, почерневший от времени сверток из промасленной ткани.
Развернув его на музейной витрине, они замерли. Внутри лежал массивный золотой крест-энколпион, щедро усыпанный рубинами и изумрудами, и сложенный вчетверо кусок пергамента.
Отец Иверий дрожащими руками развернул послание. "Не безумен есмь, — * прочитал он шепотом. * — Пафнутий крест святой из ризницы изъял, дабы купцам сбыть, а подделку медную в оклад вставил. Я упредил, истинный крест подменил и здесь сокрыл. Господи, не дай святыне в нечистые руки уйти".
— Матерь Божья, — выдохнул Иверий. — Этот крест считался утерянным во время революции 1917 года. А он, оказывается, даже не покидал стен монастыря. Никодим спрятал его до того, как его посадили сюда. И играл сумасшедшего, чтобы Пафнутий не добился от него правды под пытками.
Воздух в камере внезапно потеплел. Запах ладана стал легким, почти праздничным. Илья бросил быстрый взгляд в сторону окна. Никого не было. Только пылинки танцевали в луче весеннего солнца. Безумствующий колодник сдал свой пост. Святыня нашлась, и его тайная вахта длиной в двести лет была окончена.
— Илья Николаевич, — монах благоговейно смотрел на драгоценность. — Как вы... Как вы узнали?
Илья похлопал по карману куртки, где лежал тяжелый старый фотоаппарат. — В архивах, отец Иверий, главное — уметь смотреть под правильным углом. И использовать правильную оптику.
Он вышел во двор. Обстановка вокруг тюремного корпуса действительно больше не казалась гнетущей. Обычный старый кирпич, интересная архитектура. Илья закурил, щурясь на солнце. Кажется, завтра на работе придется писать не банальный отчет о фасадах , а полноценный акт об обнаружении исторической ценности. Но, в конце концов, на то она и работа.