Кошмар пришёл без стука. Я снова стояла на коленях, а Всеволод сжимал в руке серп. Он улыбался. Я хотела закричать, но вместо крика из горла вырвался хрип.
— А-а-а! — Я проснулась от собственного вопля.
С печки что-то грохнуло. Марфа, сбитая моим криком с насиженного места, полетела вниз, попутно снося берёзовое полено. То, описав замысловатую дугу, с глухим стуком приземлилось прямо на темечко Камыша.
— Ы-ы-ы-ы! — завыл кот, подскочив как ужаленный. — Твою ж злыдню! Марфа, ты чё творишь?! Это тебе не печка, тут голова!
— Ой, батюшки! — Доманя засуетилась, отряхивая платок. — Дара, милая, что ж ты так пугаешь-то? Я уж думала, нечисть в избу ломится.
— Нечисть — это вы оба, — прошипел Камыш, потирая ушибленную макушку. — Я теперь до вечера глухой.
Я сидела на лежанке, тяжело дыша. Шрам на виске горел. Опять этот сон. Опять чёртов серп.
Просидев на кровати, я поняла, что больше не усну, накинула платок и собралась на свежий воздух.
— Подъем, уважаемая нежить, — сказала я домочадцам. — Роса сейчас сойдёт, а я ещё зверобой не собрала.
— Роса, зверобой, — проворчал Камыш, потягиваясь. — Может, тебе ещё и болотной кикиморы в подарок принести?
— Вперед, разбуди её, — усмехнулась я. — Может, она тебе ракушку новую подарит?
Кот фыркнул, но встал.
Утро выдалось туманное, но обещало быть жарким. Я шла по знакомой тропе, Камыш — следом, периодически ворча по дороге. Доманя осталась дома кашу на печке греть да тесто на пироги ставить — без нашей домохозяюшки мы бы пропали.
— И чего мы тащимся в такую рань, — опять ныл Камыш. — Трава твоя не убежит.
— Зато ты убежишь Ауку гонять да с Банником сплетнями делиться, — парировала я. — Я тебя заранее делом заняла.
Кот обиженно замолчал. А я пыталась прогнать мысли о кошмаре и переключиться на что-то другое.
На полянке, где всегда росла черника, я заметила мужика. Сгорбленного, бледного. Он тряс головой, будто отгонял назойливую муху, и тихо матерился.
— Гляди, — кивнула я Камышу. — Боли-бошка развлекается.
Маленький сутулый старичок в серых лохмотьях сидел на загривке у ягодника. Его непропорционально большая голова клонилась набок, мутные слезящиеся глазки довольно щурились.
— Ох, головушка моя тяжкая, — проныл он. — Ох, шея тонкая… Дай-ка, добрый молодец, я на тебе посижу, отдохну…
— Сиди, давай, — хмыкнула я. — Сейчас я тебе отдохну.
Я подошла сзади, схватила Боли-бошку за шкирку и, не церемонясь, сдёрнула с плеч мужика. Сборщик охнул и недоверчиво вздохнул, почувствовав облегчение.
— Чего стоишь? — Камыш пнул мужика под зад лапой (в обычном, не боевом облике, но всё равно чувствительно). — Вали, пока хозяйка добрая.
Мужик резко выпрямился от пендаля, развернулся — никого не увидел (мы с котом просто под мороком были скрыты), шокировано хлопнул глазами и побрёл прочь, на ходу крестясь. А Боли-бошка, вырванный из тёплого местечка, уже ныл у меня в руке:
— Обижают старика… Ох, несправедливость…
Я зашвырнула его в крапиву. Пусть полежит, отдохнёт, бедняга. Из кустов послышались бранные слова, от которых у меня и Камыша глаза округлились. Чтобы не остаться в долгу, Камыш сгреб лапами ближайший муравейник и вывалил на макушку Боли-бошки. Старикашка заорал и понесся по лесной тропинке придерживая огромную голову руками.
— Порядок, — сказал Камыш, отряхивая лапы. — Теперь домой?
— Нет. Надо ещё грибов для пирогов найти. Боровик обещал показать кладовые.
Боровик ждал нас у старого пня. Маленький, коренастый, с огромной мясистой шляпой, из-под которой торчала белая мохнатая борода. На поясе — связка сушёных грибов и ключи.
— Опаздываете, — проворчал он, стуча клюкой. — Я тут не для того, чтобы вас ждать. У меня порядок, понимаешь? Грибы по часам встают.
— Здравствуй, дедушка, — улыбнулась я. — Покажешь, где боровики прячутся?
— Покажу, — он строго поджал губы. — Но чтоб без варварства! Не дёргать, не вырывать с корнем. Ножиком — аккуратно. И мухоморы не пинать!
— Слушаюсь, — кивнула я. Камыш закатил глаза, но промолчал.
Боровик повёл нас по узкой тропке, которую без него и не разглядеть. Нравился мне этот старичок — всегда приглядывает за всеми и в помощи не отказывает, излишнюю серьёзность нагоняет, которая вызывает только улыбку.
Полянка открылась знатная: белые грибы, подосиновики, лисички — хоть корзиной накрывай.
— Берите, — милостиво разрешил Боровик. — Но без жадности.
Я принялась собирать. Камыш сидел в стороне, вылизывался и делал вид, что его это не касается. Роясь в траве в поисках ещё одного боровика, я увидела цветок. Высокий, с пурпурными колокольчиками. Красивый. Очень красивый.
— Наперстянка, — зло выдохнула я.
Хотелось сорвать цветок и стереть в порошок. Но цветок — это просто цветок, не он причина моего горя, а люди. Перед глазами поплыли: чья-то тень, Благодать, лежащая без движения, Беляна с усмешкой и голос Велемиры: «Это Лада, это она…»
— Ведьма! — Камыш махал хвостом перед лицом. — Не уходи в прострацию. Вернись.
Я моргнула. Наперстянка стояла на месте, живая и ядовитая.
— Идём, — сказала я тихо.
По дороге я молчала. Камыш тоже не лез. Только у самого дома буркнул:
— Опять прошлое? Забудь уже.
— Не могу, — ответила я. — Оно само меня находит.
Конец 5-той серии!
Прошлое Дары продолжает ее преследовать. Как думаете, что там могло произойти? Что принесло такую душевную рану, что наша ведьма мучается в кошмарах и глушит настойки? При чем здесь наперстянка? Подписывайтесь, пишите ваше мнение в комментарии и ждите новых серий! Развязка уже близко!
До встречи в Черном Лесу!🌿