1. «Кузя знал»
Я родился и вырос в Москве, но не в центре с его сталинскими высотками и дорогими ресторанами. Моя Москва — это спальные районы, бесконечные панельные пятиэтажки, разбитые тротуары и вечные пробки на выездах из города. Здесь живут обычные люди: водители, продавщицы, сварщики, офисные работники вроде меня. Никаких золотых куполов, только серый бетон и редкие кусты сирени у подъездов.
Мне двадцать семь. Зовут меня Александр, но для друзей я просто Саня. Работаю в офисе недалеко от метро «Бульвар Дмитрия Донского» — анализирую отчёты, свожу таблицы, иногда общаюсь с клиентами по телефону. Работа не пыльная, но и не творческая. После развода я как-то перестал искать в ней смысл. Главное, чтобы зарплаты хватало на квартиру, еду и кота.
Квартира у меня однокомнатная, на втором этаже панельной пятиэтажки, которую местные называют «хрущёвкой», хотя настоящая хрущёвка — это чуть постарше. Наша серия — позднесоветская, с узкой кухней, маленькой прихожей и балконом, на который страшно выходить, потому что плита отваливается. Дом серый, невзрачный, таких в нашем районе десятка два. Вокруг — точно такие же: квадратные коробки с чёрными щелями подъездов. Район называется Северное Бутово, но если говорить честно — просто окраина. Москва кончается через три остановки, дальше область и поля.
Раньше мы жили здесь вдвоём с Леной. Познакомились на третьем курсе университета, поженились через год после выпуска. Лена работала в сфере красоты — мастер маникюра, всегда с идеальными ногтями и запахом ацетона. Мы были разными: я домосед, она любила шумные компании, спонтанные поездки, постоянные движения. Сначала это казалось гармоничным дополнением, потом стало раздражать. Она говорила, что я слишком скучный, что всё время утыкаюсь в ноутбук, что скучаю по дому, а она хочет жить. Я пытался меняться, ездил с ней на какие-то вечеринки, даже съездили в Сочи, но чувствовал себя чужим. В конце концов она сказала: «Ты хороший, но не мой». Развелись полгода назад. Она забрала свою мебель и микроволновку, я оставил квартиру и кота.
Кузя появился у нас за год до развода. Лена принесла его с рук — маленького, пушистого комка, который помещался на ладони. Говорила: «Посмотри, какой красивый!» Кузя и правда красивый: в его шерсти смешались все цвета — коричневый, чёрный, немного белого на груди. Хвост — отдельное произведение искусства, пушистый, как у белки. Носик шоколадный, глаза зелёные, огромные. Лена хотела назвать его Барсиком, но я настоял на Кузе — в честь кота из «Мастера и Маргариты», которого я всегда любил. Лена только плечами пожала: мол, сойдёт. В итоге кот остался со мной, и теперь это единственное живое существо, с которым я разговариваю по вечерам.
Сейчас я сидел на кухне, пил остывший кофе и смотрел в окно. За окном шёл дождь.
Он начался утром. Я помню, как проснулся от того, что Кузя прыгнул мне на грудь и требовательно мяукнул прямо в лицо. Шоколадный нос ткнулся в щёку, хвост прошёлся по подбородку.
— Сейчас, сейчас, — пробормотал я, отпихивая его.
Встал, налил себе кофе, высыпал в миску корм. Кузя не притронулся. Он сел у окна на подоконник и уставился на улицу, время от времени поворачивая уши то в одну сторону, то в другую.
Я выглянул. Обычный дождь. Не ливень, не изморось — так, средний, равномерный, какой бывает в апреле или октябре. Серое небо, серые пятиэтажки, серый асфальт. Двор как всегда: качели без детей, пара машин у подъезда, мусорные баки. Всё обычно.
— Ну что, Кузя, — сказал я, садясь за ноутбук. — Сидим дома.
Кузя мотнул хвостом и спрыгнул с подоконника.
У меня был выходной. Точнее, я сам его себе устроил — накопил несколько отгулов, чтобы разобрать старые файлы, почистить квартиру, сходить в магазин за продуктами. Развод оставил после себя пустоту в квартире и странное ощущение, что времени стало слишком много. Раньше мы с Леной спорили, кому мыть посуду, кто сегодня забирает Кузю от грумера, почему опять забыли купить молоко. Теперь я спорил только с самим собой.
Кузя тёрся о мои ноги, подвывал и время от времени поглядывал на дверь. Я подумал, что он просится на улицу — обычно он любил гулять во дворе, особенно когда сухо. Я открыл дверь в подъезд, выпустил его на лестничную клетку.
— Недалеко, — предупредил я.
Через минуту он уже скрёбся обратно. Я открыл, и он влетел в квартиру как ошпаренный — шерсть дыбом, хвост трубой, глаза по полтиннику. Забился под кровать и затих.
— Кузя? — позвал я.
Тишина.
Я заглянул под кровать — он лежал, прижав уши, и тяжело дышал. Я протянул руку, он зашипел. Не на меня — в пространство. Как будто там, за стеной, было что-то, чего я не видел.
— Странный ты, — сказал я, выпрямляясь.
Выглянул в окно. Дождь лил по-прежнему. Во дворе никого. На соседней скамейке мокрая газета. Всё как обычно.
Я сел за ноутбук, открыл чистый лист. В последнее время я начал писать. Не для кого-то, просто так. Чтобы не сходить с ума от тишины. Лена оставила мне привычку анализировать. Раньше мы вместе смотрели страшные истории на ютубе, смеялись над глупыми сюжетами. Теперь я слушал их один, с выключенным светом, и думал: «А вот если бы это случилось со мной…»
Сегодня я решил записать, что происходит. Потому что дождь шёл уже три часа, а Кузя всё ещё сидел под кроватью, и мне стало скучно.
«Третий час идёт дождь. Обычный. Серый, равномерный. Не гром, не молнии. Просто вода с неба. Но кот ведёт себя странно. Выглянул во двор — пусто. Может, он увидел чужого кота? Или собаку? Или просто испугался звука? Ладно, потом разберусь. Надо сходить в магазин, а то холодильник пустой. Если дождь не усилится, через час пойду».
Я сохранил файл и откинулся на спинку стула. За окном ничего не изменилось.
Дождь усилился через полчаса. Я заметил это по звуку — барабанная дробь по карнизу стала плотнее, тяжелее. Подоконник начал намокать, пришлось закрыть окно. Кузя вылез из-под кровати, взобрался на подоконник, посмотрел в стекло и вдруг начал метаться по квартире — от стены к стене, царапая пол, издавая низкий, горловой звук, которого я раньше от него не слышал.
— Кузя! — рявкнул я. — Ты чего?
Он замер на секунду, посмотрел на меня, и в его зелёных глазах я увидел такое чистое, такое животное понимание, что мне стало не по себе. Он знал что-то, чего не знал я.
Потом он медленно, крадучись, подошёл к входной двери, сел и уставился на неё. Не мяукал, не просился. Просто смотрел.
Я подошёл к двери, прижался ухом. Тишина. В подъезде ни шагов, ни голосов, ни лифта. Обычно в выходной слышно, как соседи хлопают дверями, как дети бегают по лестнице. Сейчас — ничего.
Я натянул джинсы, свитер, взял зонт. Решил всё-таки сходить в магазин. Заодно посмотрю, что там на улице.
— Я быстро, — сказал я коту. Он не ответил.
Когда я открыл дверь, Кузя шмыгнул обратно под кровать.
Подъезд пах сыростью, как всегда после дождя. Но к сырости примешивался ещё один запах — сладковатый, тяжёлый. Я подумал на мусоропровод, но запах шёл не оттуда. Он тянулся с улицы, просачиваясь сквозь щели в двери.
Я толкнул дверь подъезда и вышел.
В лицо ударил влажный, плотный воздух. Так бывает в бане, когда открываешь дверь в парную, — только здесь было прохладно, но воздух казался почти осязаемым. Я сделал шаг, второй. Зонт пришлось раскрыть сразу — дождь лил так, что через пять секунд волосы стали мокрыми.
Я прошёл мимо детской площадки. Качели качались без ветра — странно, но я списал на сквозняк между домами. Песочница наполнилась водой, превратившись в маленький пруд. На лавочке, где обычно сидели бабки, никого.
Я двинулся к арке, которая вела к магазину. Обычно здесь всегда кто-то есть — мамы с колясками, парни с сигаретами, дворник с метлой. Сейчас никого.
Тишина.
Даже дождь, казалось, шумел тише обычного.
Я прошёл арку, повернул к продуктовому. И остановился.
Перед входом в магазин, на асфальте, лежали люди. Трое. Мужчина, женщина, ещё один мужчина. Они лежали неестественно — как брошенные куклы, руки вывернуты, ноги подогнуты. Я подошёл ближе, сердце забилось где-то в горле.
Мужчина лежал на спине, глаза открыты, но взгляд стеклянный. На груди, чуть ниже ключицы, зияла рваная рана. Из неё сочилась густая зеленоватая слизь, смешанная с кровью. Запах ударил в нос — болото, тина, тухлая рыба. Я отшатнулся, зажал рот рукой.
Женщина лежала рядом, лицом вниз. Её спина была чистой, но из-под неё растекалась такая же слизь. Третий — мужчина в куртке — прислонился спиной к стене магазина, голова запрокинута, рот открыт. Рана у него была на шее — глубокая, с рваными краями.
Я хотел вызвать скорую, достал телефон. Экран мигнул и погас. Я нажал кнопку включения — ноль. Телефон был полностью мёртв, хотя я заряжал его сегодня утром.
Я оглянулся. Вокруг — никого. Дождь лил, смывая слизь с асфальта, разгоняя её в лужи. Где-то далеко, за домами, послышался крик — нечеловеческий, горловой, похожий на звук больной птицы. И тут же стих.
Я сделал шаг назад, потом ещё. Развернулся и пошёл обратно, быстро, почти бегом. Зонт я выронил, но не заметил.
В подъезд я влетел, захлопнул за собой дверь, прижался к ней спиной. Дышал тяжело, руки тряслись. На лестнице всё так же было тихо. Запах болота проник и сюда, смешиваясь с привычной подъездной сыростью.
Я поднялся к себе, открыл дверь, вошёл.
Кузя сидел в коридоре, глядя на меня. Он не мяукал, не тёрся. Просто смотрел. И в его взгляде я прочитал то, что уже знал сам: возвращаться на улицу нельзя.
Я закрыл дверь на все замки, задвинул щеколду, которой никогда не пользовался. Зачем-то проверил окна — они были закрыты. Выглянул во двор. Там по-прежнему никого. Дождь шёл ровно, густо, и видимость упала до нескольких метров — дальше всё тонуло в серой пелене.
Я сел на кухне, налил стакан воды, выпил залпом. Руки всё ещё дрожали. Кузя запрыгнул ко мне на колени, свернулся клубком, но не расслабился — я чувствовал, как под шерстью напряжены мышцы.
— Что это было? — спросил я его.
Он не ответил.
Я достал ноутбук — он работал, хотя телефон был мёртв. Открыл свой файл и добавил несколько строк:
«Вышел в магазин. На улице трое мёртвых. Раны на груди и шее. Из ран сочится зелёная слизь с запахом болота. Телефон не работает. Людей нет. Дождь усилился, видимость плохая. Кот не выходит из дома. Что-то не так».
Я сохранил файл и посмотрел в окно. Дождь не стихал. А в голове крутилась одна мысль: если эти трое погибли, кто их убил? И почему на всём пути от дома до магазина я не встретил ни одной живой души?
Я сидел на кухне, слушал, как вода барабанит по стеклу, и ждал. Чего — не знал. Может быть, новостей. Может быть, соседей. Может быть, Кузя вдруг успокоится и объяснит мне, что происходит.
Он не успокаивался.
А дождь всё шёл.
К вечеру видимость упала до двух метров. Я перестал различать соседний дом. Двор исчез в серой мути. Единственным ориентиром оставался фонарь под окном — его тусклый свет едва пробивался сквозь водяную стену.
Я пытался включить радио. Приёмник, который валялся в шкафу со студенческих времён, зашипел, но поймал только одну волну — с периодическими помехами, сквозь которые прорывался чей-то голос. Мужской, спокойный, но с нотками тревоги:
— …в Москве и Московской области объявлен режим повышенной готовности. В связи с непрекращающимися осадками, превышающими климатическую норму, убедительная просьба к гражданам… — голос утонул в шипении, потом прорезался снова: — …не покидать помещения. Ожидается ухудшение… связь… мобильные операторы… повреждения вышек…
Я покрутил ручку настройки — другие станции молчали. Вернулся на ту же, но теперь там было только шипение.
Кузя спал на моей кровати, свернувшись калачиком, но уши его двигались во сне — ловили каждый звук. Я лёг рядом, не раздеваясь. В голове прокручивал увиденное: три тела, раны, слизь, запах. И тишина. Абсолютная тишина на улице, будто город вымер.
Я закрыл глаза и провалился в тяжёлый, беспокойный сон.
Разбудил меня Кузя. Он сидел у меня на груди и мяукал — громко, требовательно, совсем как утром. Я открыл глаза. За окном было темно — ночь, или просто дождь затянул небо настолько, что свет не проходил.
— Что? — прохрипел я.
Кузя спрыгнул, подбежал к окну и замер, глядя в темноту. Потом вернулся, толкнул меня лапой в щёку и снова побежал к окну. Я сел, потёр лицо. В комнате было холодно и сыро — влага просачивалась даже через закрытые окна. Я встал, подошёл к окну. Прижался лбом к стеклу. Снаружи — чернота и шум дождя.
А потом я услышал это.
Сквозь барабанную дробь пробивался звук. Сначала я подумал, что это ветер, но нет — звук был ритмичным, с паузами. Шаги.
Кто-то шёл по двору.
Я вгляделся в темноту, но ничего не увидел. Шаги приближались. Тяжёлые, шаркающие. Словно человек тащил ноги, не поднимая их от земли.
Кузя зашипел и спрыгнул с подоконника.
Шаги остановились прямо под моим окном. Я живу на втором этаже, и от земли до подоконника — метра четыре. Но шаги были так близко, что казалось — существо стоит прямо у стены.
Я замер, не дыша. В комнате было темно, но я боялся, что меня увидят, если подойду ближе.
Несколько секунд тишины. Потом звук — скрежет, словно кто-то царапал стену дома, поднимаясь снизу вверх. И следом — глухой удар, который заставил стекло мелко задребезжать.
Кто-то коснулся моего окна снаружи.
Я отшатнулся. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его слышно во всём доме.
Кузя забился под кровать.
Я отступил к кровати, нашарил кухонный нож, который забыл на тумбочке после ужина. Сжал рукоятку, чувствуя, как ладонь мгновенно вспотела.
Снаружи — тишина. Дождь шумел, но шагов больше не было. Не было и скрежета. Только вода и темнота.
Я простоял так, с ножом в руке, около часа. Ничего не произошло.
Под утро дождь стал стихать. Я выглянул в окно — видимость чуть улучшилась, но во дворе по-прежнему никого. На земле под окном я разглядел тёмные пятна — не лужи, а что-то более густое, вязкое. И отпечатки. Не следы обуви — что-то широкое, разлапистое, будто кто-то прошёлся на четвереньках.
Кузя выполз из-под кровати, лизнул меня в щёку и устроился рядом. Я обнял его, чувствуя, как его пушистое тело дрожит мелкой дрожью.
— Всё, — сказал я. — Закончилось.
Дождь действительно перестал. Тишина стала полной — ни капель, ни ветра. Только где-то далеко, за домами, слышался плеск воды, будто что-то уходило в темноту.
Я открыл ноутбук, добавил в файл:
«Дождь кончился. Шаги под окном исчезли. Остались следы и слизь. Кузя успокоился. Впервые за сутки. Значит, опасность миновала. Надо выходить, пока снова не началось».
Мы сидели так до рассвета, глядя в серое небо. Я знал, что это только начало, и что дождь вернётся. Но сейчас, в тишине, я мог хотя бы перевести дух.
Кузя уснул у меня на коленях. Я гладил его, слушал его дыхание и думал о том, что этот кот знает больше, чем я. И если он будет рядом, может быть, у меня есть шанс выжить
2. «Колёса в грязи»
Рассвет мы встретили на кухне. Кузя спал у меня на коленях, я сидел неподвижно, боясь его разбудить. За окном серело, дождь не возвращался. Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то далеко капает вода с крыши.
Я осторожно переложил кота на стул, встал, размял затекшие ноги. Нужно было собираться. Оставаться в квартире дольше нельзя. Не потому, что здесь небезопасно. А потому, что скоро вода поднимется выше, и выхода не будет.
Кузя проснулся, потянулся, зевнул, показывая розовый язык. Потом подошёл ко мне, ткнулся носом в ладонь.
— Знаю, — сказал я. — Пора.
Я собрал рюкзак: две бутылки воды, консервы, сухари, аптечка, фонарик, нож, молоток, тёплая кофта. Ноутбук я решил оставить. Слишком тяжёлый, слишком хрупкий. Вместо этого я взял маленький блокнот и ручку — Ленина заначка, она любила записывать рецепты.
Я написал на первой странице:
«Я не надолго. Надеюсь, скоро вернусь. Живым…»
Кузя сидел у порога и ждал. Я застегнул куртку, взял переноску, но кот мотнул головой и запрыгнул мне на плечо. Тяжёлый, пушистый, тёплый. Я усмехнулся — пусть так.
В подъезде всё так же пахло болотом. Я вышел на улицу. Вода хлюпала под ногами, холодная, мутная. Двор был пуст. Ни людей, ни машин, ни собак. Только брошенные качели и мусорные баки, наполовину ушедшие в воду.
Я двинулся вдоль домов, ища машину. Свою я даже не проверял — старого «Форда» давно пора было на свалку. Нужно было что-то другое, что заведётся с пол-оборота.
У третьего подъезда стояла тёмно-синяя «Шкода». Дверь была приоткрыта, внутри никого. Ключи торчали в замке зажигания. Я сел на водительское кресло, посадил Кузю рядом. Он устроился на пассажирском сиденье, положил голову на лапы и уставился на дорогу.
Двигатель завёлся со второго раза. Бензина было чуть больше половины бака.
— Поехали, — сказал я коту.
Я вырулил со двора, объезжая затопленные ямы. Вода разлеталась из-под колёс, как крылья. Навигатор не работал — телефоны давно превратились в кирпичи. Я ехал по памяти, стараясь держаться главных улиц, где вода стояла не так глубоко.
Кузя сидел неподвижно, только уши поворачивались, как локаторы. Иногда он тихо мяукал, и я сбавлял скорость — но пока дождь не начинался.
Я выехал на проспект. Здесь было хуже. Машины стояли в хаотичном порядке — кто-то бросил их прямо на ходу, двери открыты, вещи разбросаны. Я объезжал их, иногда задевая бампером. В одном месте пришлось съехать на тротуар, чтобы протиснуться между автобусом и фургоном.
В бинокль, который я нашёл в бардачке, я разглядел вдалеке людей. Несколько фигур шли по противоположной стороне, держась вместе. У них было оружие — ружья, биты. Я чуть не нажал на сигнал, но Кузя вдруг зашипел. Я опустил бинокль.
— Ладно, не будем рисковать, — сказал я.
Мы проехали мимо.
К полудню я добрался до Лужников. Здесь было ещё хуже, чем в моём районе. Вода стояла по колено, а у самого стадиона — почти по пояс. Я не увидел ни палаток, ни военных, ни эвакуационных пунктов. Только брошенные автобусы и мусор, плавающий в мутной воде.
— Вот и обещанное спасение, — пробормотал я.
Кузя мяукнул.
Я решил не оставаться. Объехал стадион по дуге и направился к МКАДу. Если в городе всё так плохо, может быть, за городом, в деревнях, дожди не такие сильные? Может быть, там можно найти нормальную воду, нормальных людей?
МКАД встретил меня пробкой из брошенных машин. Фуры, легковушки, несколько автобусов — они стояли в хаосе, перегораживая все полосы. Пришлось пробираться по обочине, иногда съезжая на траву. Колеса скользили по грязи, но двигатель тянул.
Кузя напрягся, уши прижались к голове.
— Что? — спросил я.
Он тихо мяукнул и ткнул меня лапой в плечо. Я сбросил скорость, огляделся. Вокруг — только машины и мокрый асфальт. Но кот чувствовал что-то, чего я не видел.
Я вжал педаль газа.
К вечеру я понял, что не успеваю выехать из города. Солнце садилось, и я не хотел оставаться на улице в темноте. Я свернул в спальный район, нашёл высокую панельную девятиэтажку. Вода здесь доходила до середины голени.
Я взял Кузю на плечо и начал подниматься по этажам, проверяя входные двери квартир. На восьмом этаже дверь одной из квартиры была открыта — похоже, хозяева ушли в спешке. Внутри было пусто, но чисто. Я закрылся, проверил окна.
С восьмого этажа открывался вид на весь район. Затопленные дворы, брошенные машины, редкие огни — где-то ещё работало электричество. На горизонте, в сторону центра, полыхало зарево. Пожар. Или несколько.
Кузя сидел на подоконнике и смотрел вниз.
— Видишь? — спросил я. — Всё пропало.
Он не ответил.
Ночью я услышал звук. Он шёл не с улицы, а из квартиры этажом выше. Тяжёлые шаги, потом плеск — кто-то ходил по воде, залившей пол. Я замер, прижав Кузю к себе. Шаги приблизились к двери, затихли.
Потом раздался голос. Женский, хриплый, с каким-то бульканьем:
— Есть кто живой?..
Я не ответил. Кузя зашипел, и я зажал ему пасть рукой.
— Воды… дайте воды…
Голос удалялся. Шаги прошли дальше по коридору. Я не спал до утра.
На следующее утро дождь всё ещё не начинался. Пауза затягивалась — уже больше шести часов. Я спустился вниз, снова сел в машину. Кузя занял своё место на пассажирском сиденье.
Я выехал на МКАД, нашёл объезд через промзону. Дорога была разбита, но проезжая. Я уже почти выбрался из города, когда заметил фигуру на обочине.
Женщина. Одна, в мокрой куртке, стоит лицом к лесу. Я сбросил скорость, присмотрелся. Что-то в её осанке, в плечах показалось знакомым.
Я остановился метрах в десяти. Женщина повернулась.
Это была Лена.
Моя бывшая жена.
Но лицо её изменилось. Кожа стала серой, блестящей, как мокрая резина. Губы потрескались, глаза — тёмные, без блеска, но смотрели осознанно.
— Саня? — спросила она. Голос был осипший, словно она надышалась дымом. — Саня, это ты?
Я не мог вымолвить ни слова.
— Пить… — сказала она, делая шаг вперёд. — У тебя есть вода? Я пить хочу.
Кузя зашипел, забился на сиденье. Я положил руку на нож, но Лена не нападала. Она просто стояла, протянув ко мне руки. Кожа на пальцах была натянута, блестела. Между пальцами — тонкая тёмная плёнка. Перепонки.
— Лена, — сказал я. — Что с тобой?
— Я не знаю, — ответила она. — Я пила воду из-под крана, когда она стала чёрной. А потом… потом кожа стала скользкой. Я хочу пить всё время. Саня, помоги мне.
Она шагнула ближе. Кузя заорал дурным голосом.
— Не подходи, — сказал я.
Лена остановилась. В её глазах я увидел страх. Она понимала, что с ней происходит. Она не потеряла рассудок. Но тело уже не слушалось.
— Уходи, — прошептала она. — Пожалуйста. Уходи. Я чувствую, что скоро… скоро я перестану быть собой.
Я завёл двигатель. Лена отвернулась и побрела в сторону леса, туда, где, наверное, была река или пруд. Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась за деревьями.
Кузя ткнул меня лапой. Я вытер глаза — рукав куртки намок.
— Поехали, — сказал я.
За МКАДом дороги стали хуже. Асфальт местами провалился, местами был залит водой. Деревня сменялась деревней, но везде было пусто. Дома стояли тёмные, огороды утонули в грязи.
Радио в машине работало. Та самая волна, 91,5 FM. Голос диктора пробивался сквозь шипение:
— …поступают сообщения из Тверской, Калужской, Владимирской областей. Ситуация аналогичная Московской. Осадки продолжаются, вода поднимается. Рекомендуем гражданам…
Я выключил радио. Значит, не только Москва. Вся Центральная Россия. А может, и вся страна. А может, и весь мир.
Я ехал дальше, надеясь найти хоть одно место, где нет дождя.
К вечеру Кузя начал беспокоиться. Он заёрзал на сиденье, тихо мяукнул, потом ткнул меня лапой в плечо. Я огляделся — небо на западе почернело, тяжёлые тучи ползли в мою сторону.
— Вижу, — сказал я.
Я свернул к ближайшей деревне, нашёл дом с крепкой крышей. Загнал машину под навес, закрыл окна. Кузя спрятался у меня на коленях.
Дождь начался резко, как будто кто-то открыл кран на полную. Через минуту видимость упала до нескольких метров. И тут я услышал звук.
Сначала низкий, вибрирующий, от которого заложило уши. Потом — высокий, пронзительный, как сигнал тревоги. Звук шёл откуда-то из леса, за домами.
Кузя забился под сиденье.
Я пригнулся, закрыл уши руками. Звук проходил сквозь кожу, сквозь кости, сквозь мысли. Я чувствовал, как кровь стучит в висках, как ногти впиваются в ладони.
Потом всё стихло.
Я поднял голову. Дождь шёл, но звук исчез. Только тишина и вода.
— Что это было? — прошептал я.
Кузя не ответил. Он трясся мелкой дрожью.
Ночь я провёл в машине. Дождь кончился под утро, и шесть часов паузы я потратил на то, чтобы выехать на трассу и продолжить путь. Вода поднялась — уже почти до колена в низинах.
Кузя сидел на пассажирском сиденье, иногда поворачивая голову, но пока не нервничал.
Я решил ехать в сторону Калуги. Там леса, возвышенности, может быть, там вода не так страшна. Дорога вилась между полей, потом ушла в лес. Старые сосны, берёзы, лужи на каждой кочке.
Кузя вдруг сел, вытянул шею и тихо мяукнул. Потом ткнул меня лапой в плечо.
— Что? — спросил я.
Он повторил. Я посмотрел на дорогу впереди — ничего. Только грязь и лужи. Но кот чувствовал что-то.
Я сбросил скорость до двадцати. Дорога пошла под уклон, в низину. Я хотел развернуться, но места не было — лес подступал вплотную.
Машина въехала в лужу. Точнее, не в лужу, а в яму, скрытую водой. Колёса заскользили, двигатель чихнул и заглох. Я нажал на газ — бесполезно. Машина сидела на мосту, задние колёса крутились впустую.
— Нет, нет, нет… — забормотал я.
Вышел наружу. Вода доходила чуть выше колена. Тёмная, холодная, с запахом болота. Я попробовал толкнуть машину — она не двинулась с места.
Кузя мяукнул с тревогой.
Я огляделся. Лес, темнота, ни огонька. До ближайшей деревни — неизвестно сколько.
— Приехали, — сказал я коту.
Я вернулся в машину, закрыл двери. Кузя запрыгнул ко мне на колени, прижался. Он не мяукал, но я чувствовал, как бьётся его сердце.
А потом я заметил.
Он смотрел не в лобовое стекло, а в боковое. Туда, где лес стоял чёрной стеной.
Я повернул голову.
В темноте, между деревьями, я увидел фигуры. Несколько. Они стояли неподвижно, повернувшись к машине. Их было трудно разглядеть, но одно я понял точно: они не люди.
Кузя тихо зашипел.
— Не сейчас, — прошептал я. — Пожалуйста, только не сейчас.
Дождь начался каплями на стекле. Одна, вторая, третья. А потом — стена воды.
Кузя вдруг забился, замяукал, начал царапать дверь.
— Знаю, — сказал я. — Знаю.
Я смотрел в темноту, на фигуры, которые не двигались, но как будто приближались. Дождь лил, вода поднималась, машина стояла намертво.
Я обнял Кузю, прижал к груди, закрыл глаза.
— Мы переждём, — сказал я. — Мы переждём этот дождь.
Но сам не верил в свои слова.
Кот дрожал.
Дождь не кончался.
3. «Шёпот из воды»
Дождь барабанил по крыше машины, как сотни маленьких молотков. Я сидел, прижимая Кузю к груди, и смотрел в боковое стекло. Фигуры между деревьями не двигались. Они стояли там всю ночь — неподвижные, серые, будто вылепленные из грязи и воды.
Кузя дрожал, но не шипел. Он просто прижимался ко мне всё сильнее, и я чувствовал, как его сердце бьётся где-то рядом с моим.
Вода поднималась. Сначала она просто лизала пороги — я видел, как тёмная гладь касалась нижней кромки двери, но пока не проникала внутрь. Шли часы. Я следил за уровнем по царапинам на дверце. К середине ночи вода поднялась уже до середины колеса. Ещё через пару часов она дошла до ручек.
Кузя забеспокоился, завозился на коленях.
— Тише, — шепнул я. — Тише.
Ближе к рассвету я почувствовал холод под ногами. Вода тонкой струйкой сочилась через уплотнители, натекла лужицей на пол. Я поджал ноги на сиденье, посадил Кузю к себе на колени повыше.
Фигуры за окном всё так же стояли неподвижно. Они не приближались, не нападали. Просто ждали. Или уже не замечали нас.
Я достал блокнот, чтобы хоть чем-то занять руки. Написал:
«Ночь. Лес. Дождь. Вода в машине. Фигуры не двигаются. Они на какой-то стадии — не первой, не второй. Они не просят пить, не пытаются говорить. Просто стоят. Может, это четвёртая? Или пятая? Когда они перестают быть людьми окончательно?»
Я перечитал и добавил:
«Лена была на второй. Она ещё говорила, понимала. Говорила про чёрную воду из крана. Значит, зараза пришла через водопровод. А эти — нет. Они как куклы. Или как коконы. Что с ними происходит, когда дождь кончается?»
Кузя поднял голову, посмотрел на меня. В его зелёных глазах отражался свет фар — единственный источник света в этой тьме. Я погладил его, и он снова уткнулся носом мне в ладонь.
Дождь шёл всю ночь.
Рассвет пришёл медленно, серо, нехотя. Дождь перестал так же внезапно, как и начался, — просто оборвался, и в лесу повисла тишина. Я выглянул в окно. Фигуры исчезли. Между деревьями никого, только мокрые стволы и вода, стоящая по колено.
В салоне было сыро, холодно. Вода доходила до середины сиденья. Я открыл дверь, и она с трудом поддалась — снаружи напирала вода. Выбрался наружу, поморщился от холода. Вода поднималась выше бедра.
Кузя спрыгнул на капот, оттуда — мне на плечо. Я закинул рюкзак, взял кота, и мы побрели назад, к деревне, которую проехали перед тем, как застрять.
Деревня казалась вымершей. Несколько домов, покосившиеся заборы, огороды, превратившиеся в сплошные лужи. Я заходил в каждый дом, проверял, нет ли чего полезного. В одном нашёл старую аптечку, в другом — банку тушёнки и бутылку мутной воды, которую вылил.
В третьем доме я заглянул на кухню. Открыл кран. Сначала ничего не было, потом из крана потекла густая чёрная жидкость, пахнущая болотом. Я поспешно закрутил вентиль. Лена говорила правду. Вода из системы стала смертельной. Значит, пить можно только ту, что мы нашли в бутылках до начала всего. Дождевую я не рисковал — кто знает, что падает с неба.
Кузя сидел у меня на плече, иногда спрыгивал на пол, обнюхивал углы, возвращался. В одном из домов он зашипел и вцепился когтями в куртку. Я вышел во двор, огляделся — никого.
— Что там? — спросил я.
Кот не ответил. Но когда я собрался зайти обратно, он забился, замяукал, и я передумал.
На заднем дворе, в сарае, я нашёл кусачки. Ржавые, но крепкие. Закинул в рюкзак.
Деревня кончалась оврагом, за которым разлилась река. Обычно это был ручей, но теперь он превратился в широкую полосу мутной воды, уходящую в лес. На противоположном берегу, на мели, лежала старая деревянная лодка. Она была наполовину затоплена, привязана цепью к толстой сосне.
Я спустился к воде. Кузя спрыгнул с плеча, забрался на корягу и оттуда смотрел, как я ныряю.
Вода обожгла холодом. Я поплыл к лодке, цепь уходила под воду. Перекусил её кусачками с третьего раза. Лодка была тяжёлой, наполненной водой до краёв. Я взялся за борт, потянул. Она не двигалась. Я нырнул, нашёл, что она зацепилась днищем за корягу, освободил. Потом, держась за борт, поплыл обратно, таща лодку за собой.
Кузя ждал на берегу. Когда я подплыл, он спрыгнул с коряги прямо мне на спину, потом перебрался в лодку, отряхнулся и сел на носу.
Я вычерпал воду найденной в лодке старой банкой. Руки замерзли, но я работал быстро. Через полчаса лодка держалась на плаву.
Мы отчалили.
Река петляла между затопленными деревьями. Я грёб веслом, которое нашёл на дне лодки. Кузя сидел на носу, иногда поворачивал голову, прислушивался. Вода вокруг была мутной, с зеленоватым оттенком. Я старался не смотреть на то, что проплывало мимо, — иногда это были просто коряги, иногда нечто, похожее на человеческое тело.
Через час плавания я заметил, что вода начала темнеть. Сначала я подумал, что это тень от облаков, но небо было чистым. Цвет менялся от мутно-зелёного к серому, а потом — к тёмному, черноватому оттенку у берегов. Я опустил весло, посмотрел на воду. В ней плавали хлопья чёрной слизи, как в кране в том доме. Сердце сжалось.
— Это только начало, — прошептал я. — Вода портится на глазах.
Кузя замяукал, и я взялся за весло с новой силой. Нужно было плыть быстрее, выбираться на сухое место, пока вода не стала совсем чёрной.
Впереди показался поворот, за ним — затопленная деревня. Дома стояли по крыши в воде, торчали только печные трубы и крыши. Я решил проплыть мимо, но Кузя вдруг встал на носу лодки и зашипел, глядя в сторону одного из домов.
Я пригляделся. Из слухового окна торчала голова.
— Лена? — вырвалось у меня.
Голова повернулась. Лицо было серым, глаза чёрными, но черты — её. Лена. Она смотрела на меня, не мигая. Губы шевелились, но слов я не слышал. Я взял весло, чтобы оттолкнуться, но лодка уже проплывала мимо. Лена не нападала, не звала. Просто смотрела, пока крыша не скрыла её из виду.
Я вытер лицо рукавом и погрёб дальше.
Вёсла тяжело входили в тёмную воду, выходили с влажным чавканьем. Я старался не оборачиваться, но лицо Лены стояло перед глазами. Серое, блестящее, с чёрными провалами глаз. Она смотрела на меня не мигая. Губы шевелились. Что она хотела сказать? «Помоги»? «Прости»? «Уходи»?
Я зажмурился, сильнее налегая на весло. Лодка скользила по чёрной глади, оставляя за собой расходящиеся круги. Кузя сидел на носу, прижав уши, и смотрел вперёд. Он молчал, но я чувствовал его напряжение.
А потом мне показалось, что я не один.
Сначала я списал это на усталость — просто тень от ветки, просто отражение облака. Но ощущение чужого присутствия на корме становилось всё отчётливее. Кто-то сидел позади меня, совсем близко, почти касаясь спины. Я слышал тихое, влажное дыхание. Чувствовал сладковатый запах болота.
Я резко обернулся.
Никого. Только вода, да мокрые крыши затопленных домов, проплывающие мимо. Лодка была пуста. Но воздух на корме казался тяжелее, плотнее, будто кто-то только что сидел там и исчез, когда я обернулся.
Кузя зашипел, глядя на пустое место.
— Там никого, — сказал я ему, но голос дрогнул.
Я снова взялся за весло, доплыл до участка, где дома не так сильно затоплены. Теперь я всё время косился назад. Мне казалось, что если я не буду смотреть, она появится снова — сядет на корме, поджав ноги, и будет смотреть на меня своими чёрными глазами. Или уже не она.
К вечеру я выбился из сил. Руки гудели, спина ныла. Кузя начал беспокоиться — ёрзать, мяукать, оглядываться. Я понял: скоро дождь. Нужно искать укрытие.
Я причалил к высокому берегу, где вода была не такой глубокой, вытащил лодку на сухое. Кузя спрыгнул и побежал к одиноко стоящему дому на пригорке. Я за ним.
Дом был крепкий, с закрытыми ставнями. Я обошёл вокруг — никого. Кузя царапал входную дверь.
Внутри пахло сыростью, но было сухо. Я закрылся, проверил окна. Кузя уже сидел на подоконнике, глядя на темнеющее небо. Дождь начался через десять минут.
Я сидел на полу, прислонившись к стене, и слушал, как вода начинает барабанить по крыше. В доме было тепло, сухо, и я впервые за долгое время позволил себе расслабиться.
Потом я услышал шёпот.
Сначала я подумал, что это ветер. Но ветра не было. Шёпот шёл снизу — из подвала. Тихий, быстрый, как будто несколько голосов переговаривались одновременно. Слов я не разбирал, только интонации: страх, мольба, зов.
Кузя вздыбил шерсть и зашипел на закрытую дверь в подвал. Я вскочил, схватил нож. Шёпот усилился, стал громче, быстрее. Мне показалось, что из-за двери кто-то скребётся.
— Есть кто? — крикнул я.
Шёпот оборвался. Тишина. Потом — глухой удар, будто что-то тяжёлое ударилось о ступеньку.
Я попятился к выходу, не сводя глаз с двери в подвал. Кузя метнулся к входной двери, царапал её. Я открыл, и мы выскочили под дождь. Лодка осталась на берегу, но возвращаться было страшнее, чем идти дальше.
Мы побежали.
Дождь кончился через три часа. Мы сидели в каком-то сарае, прижавшись друг к другу. Кузя перестал дрожать, но всё ещё оглядывался.
Я достал блокнот, написал:
«Вода темнеет. Чёрная вода в кранах, теперь и в реках. Лена — голова из окна. Шёпот в подвале. Это не люди. Или уже не люди. Я понял: стадии. Первая — жажда и осипший голос. Вторая — скользкая кожа, перепонки. Третья — потеря рассудка, звуки. Четвёртая — кокон, неподвижность. Пятая — фигуры, которые только стоят. Шестая — не знаю. Но шёпот… это, наверное, что-то между пятой и шестой. Или уже шестая. Надо уходить дальше».
Я убрал блокнот, вышел из сарая. Вода стояла уже выше середины бедра, и цвет её стал почти чёрным.
До следующего дождя оставалось около двух часов.
Мы двинулись вперёд, к видневшимся вдалеке крышам. Там, на возвышенности, могла быть деревня. А может, и другие выжившие.
Когда мы добрались до окраины, я увидел человека. Он сидел на крыльце одного из домов, прислонившись к косяку, и смотрел на воду. Молодой парень, лохматый, в мокрой куртке.
— Эй! — крикнул я. — Ты живой?
Он поднял голову. Глаза были нормальными, не мутными.
— Живой, — ответил он хрипло, но по-человечески. — Меня Димой зовут. Ты откуда?
— Из Москвы. Я Саня. Это Кузя.
Парень кивнул, посмотрел на кота.
— Воды нет? — спросил он. — Я уже второй день только дождевую пью, но она вон какой стала…
Он показал на лужу у крыльца. Вода была тёмной, почти чёрной.
— Не пей её, — сказал я. — Она отравлена. У меня есть немного чистой, в рюкзаке.
Дима обрадовался, но я остановил его:
— Погоди. Ты не ранен? Под дождь попадал?
— Да я весь под дождь попал, — усмехнулся он. — Но со мной всё нормально. Только пить хочется.
Я протянул ему полбутылки воды. Он выпил залпом, вытер губы.
— Спасибо. А вы куда идёте?
— Ищем место, где вода ещё чистая. Или людей. Ты здесь один?
— Один. Деревня пустая. Все разбежались, а потом… — он замолчал. — Короче, здесь не безопасно. По ночам они приходят. Те, кто из воды вылез.
Я посмотрел на Кузю. Кот сидел на моём плече и был спокоен. Дождя пока не будет.
— Нам нужно найти место на ночь, — сказал я. — Здесь есть высокие дома? Чтобы вода не достала?
— В центре деревни церковь, — сказал Дима. — На холме. Там сухо.
Мы пошли к церкви.
Церковь стояла на пригорке, окружённая старыми берёзами. Вода только подступала к подножию холма, но не поднималась выше. Внутри было темно, пахло сыростью и ещё чем-то — сладковатым, тяжёлым.
— Тут я ночевал вчера, — сказал Дима. — Тихо было.
Я прошёл внутрь. Кузя напрягся, уши прижались к голове.
— Что? — спросил я.
Кот зашипел.
Мы прошли дальше, к алтарю. И остановились.
Там, в центре, стояли они. Семь или восемь фигур, неподвижных, серых, с вытянутыми руками и перепончатыми пальцами. Они стояли в кругу, повернувшись друг к другу, как будто что-то обсуждали. Но не издавали ни звука.
Кузя заорал дурным голосом.
Я схватил Диму за руку, рванул назад. Фигуры не двигались, но я чувствовал, что они знают о нас. Знают и ждут.
Мы выбежали из церкви, скатились по скользкому склону к воде. Дима тяжело дышал, глаза его были полны ужаса.
— Их там не было вчера, — громко произнес он. — ИХ ТАМ НЕ БЫЛО... — повторил Дима срывая голос от ужаса.
Я посмотрел на церковь. В тёмных окнах ничего не двигалось.
Кузя дрожал на моём плече.
— Нам нужно уходить, — сказал я. — Сейчас же.
Но куда идти, я не знал. Вода поднималась, становилась чёрной. Дождь мог начаться в любую минуту. А позади, в церкви, стояли те, кто вышел из вод.
Мы стояли на краю холма, глядя в темноту, и я понимал: это только начало. Самое страшное впереди.
4. «Крик из бездны»
Мы стояли на краю холма, глядя в темноту. Вода внизу казалась чёрной смолой, отражающей редкие звёзды. Церковь за спиной молчала. Фигуры внутри не двигались, не издавали ни звука. Но я знал — они там. Ждут.
— Надо уходить, — прошептал Дима. — Прямо сейчас.
Кузя сидел у меня на плече, прижавшись. Он не мяукал, не шипел — просто дрожал мелкой дрожью. Я погладил его, чувствуя, как под шерстью колотится сердце.
— К лодке, — сказал я.
Мы скатились по скользкому склону, вода сомкнулась выше пояса. Холод обжёг, но я уже привык. Лодка стояла там, где мы её оставили, — наполовину в воде, но на плаву. Я забросил в неё рюкзак, помог забраться Диме. Кузя спрыгнул с плеча прямо на нос, отряхнулся и сел, глядя вперёд.
Я оттолкнулся веслом, и лодка бесшумно заскользила по чёрной глади.
Всю ночь мы плыли на запад. Звёзды гасли одна за другой, небо наливалось свинцом. Кузя не спал — сидел на носу, поворачивая уши, иногда тихо мяукал. Я понимал: дождь будет скоро. Паузы становились всё короче. Ещё пару дней назад между дождями было по пять-шесть часов. Теперь — едва ли три.
Дима сидел на корме, молчал. Я оглянулся на него — парень ссутулился, голову опустил, руки сжаты.
— Ты как? — спросил я.
— Пить хочется, — ответил он хрипло. — Сильно.
Я протянул ему флягу. Он сделал маленький глоток, вернул.
— Экономь, — сказал я. — Чистой воды почти не осталось.
— А дождевую нельзя?
— Посмотри на воду вокруг. Она чёрная. Дождь теперь такой же. Я пробовал собрать вчера — на вкус как болото, и язык щипало. Не рискну больше.
Дима кивнул, замолчал.
Лодка плыла между затопленных крыш. Кое-где торчали трубы, верхушки деревьев. Вода поднялась уже выше первого этажа, и мир стал плоским — только небо, вода и редкие островки суши на холмах.
К рассвету дождь начался без предупреждения. Кузя забеспокоился, но слишком поздно — капли упали на лицо, и я услышал знакомый барабанный бой по воде. Мы гребли к ближайшему возвышению — старому кладбищу на холме. Ограда торчала из воды, кресты покосились.
Я вытащил лодку на мокрую траву, помог Диме выбраться. Кузя уже бежал вверх, к маленькой часовне на вершине. Мы за ней. Дверь была открыта, внутри пусто, но крыша цела.
Дождь лил как из ведра. Мы сидели на полу, прижавшись к стенам. Кузя устроился у меня на коленях, Дима сидел напротив, обхватив голову руками.
— Сань, — сказал он через час. — У меня горло болит. И кожа чешется.
Я посмотрел на него. В тусклом свете его лицо казалось бледным, с сероватым оттенком. Губы потрескались. На шее, там, где заканчивается воротник, я заметил странный блеск — влажный, как будто кожа стала скользкой.
— Давно это? — спросил я.
— С утра. Я думал, простуда.
Я вспомнил Лену. Первая стадия — осипший голос, жажда. Потом кожа становится склизкой. Потом… потом человек перестаёт быть человеком.
— Дима, — сказал я. — Ты пил воду из-под крана? В первые дни?
— Не помню. Может, один раз. А что?
— Ты не ранился? Не порезался в воде?
Он поднял голову, и в глазах его я увидел страх.
— Я наступил в лужу. Там было стекло. Это было несколько дней назад. Но рана зажила.
Он протянул руку. На подошве — старый порез, но края раны были не розовыми, а серыми, и вокруг кожа выглядела… мёртвой.
— Чёрт, — выдохнул я.
Кузя зашипел, глядя на Диму. Кот чувствовал.
— Что со мной? — спросил Дима. — Саня, что со мной будет?
Я не знал, что ответить…
Дождь кончился через три часа. Пауза — всего два часа, не больше. Мы вышли из часовни. Дима шёл медленно, иногда пошатываясь. Его голос стал осипшим, почти шёпотом.
— Оставь меня, — сказал он. — Я чувствую, что становлюсь другим.
— Не оставлю, — ответил я. — Идём. Найдём место, где есть чистая вода. Может, промыть рану. Может, есть лекарства.
Но я сам не верил в это.
Мы спустились к лодке. Вода стала ещё выше — уже почти по грудь. Я помог Диме забраться, сам оттолкнулся. Кузя сел на корму, ближе ко мне, и смотрел на Диму настороженно.
Мы плыли несколько часов. Вода кругом была чёрной, густой, как смоль. Иногда на поверхности всплывали пузыри — оттуда, снизу, шёл запах сероводорода и гнили.
Дима сидел на носу, отвернувшись. Я окликнул его — он не ответил.
— Дима!
Он повернулся. Лицо его изменилось — серая кожа, глаза чёрные, без белка. Но в них ещё теплилась искра сознания.
— Саня, — прошептал он. — Я слышу их. Они зовут меня. Внизу. Из воды.
— Не слушай, — сказал я. — Держись.
— Не могу. Они сильные. И… там есть одна. Она поёт.
В этот момент я услышал звук. Сначала низкий, вибрирующий, от которого заложило уши. Потом — высокий, пронзительный, как крик чайки, только в сотню раз громче. Это была она. Сирена. Я узнал этот звук.
Кузя забился, заорал. Я закрыл уши руками, но звук проходил сквозь ладони. Дима закричал — нечеловеческим, горловым криком, схватился за голову и свалился с носа в воду.
Я бросил весло, попытался его поймать. Вода была чёрной, я ничего не видел. Только круги на поверхности.
— Дима!
Тишина.
Крик сирены оборвался.
Я стоял в лодке, глядя в чёрную воду. Кузя ткнулся мордой в мою руку. Я опустился на колени, обнял кота. Димы не было. Он ушёл под воду. Или его забрали.
Я не помню, как плыл дальше. Всё происходило как в тумане. Грёб механически, не разбирая дороги. Кузя сидел на носу, время от времени оглядывался на меня. Дождь начинался и кончался. Паузы становились всё короче — час, полчаса. Я перестал их замечать.
Вода поднялась уже до рёбер. Лодка еле держалась на плаву. Я вычерпывал воду старой банкой, но она прибывала быстрее, чем я успевал.
К вечеру я увидел впереди тёмную полосу — лес на холме. Высокие сосны, земля, ещё не затопленная. Я направил лодку туда, из последних сил.
Лодка ткнулась в корни. Я вывалился, по пояс в воде, потащил её на берег. Кузя спрыгнул, побежал вверх по склону. Я за ним.
На вершине холма стояла старая охотничья избушка. Дверь была закрыта, но я выбил её плечом. Внутри — сухо, пахло деревом и пылью. Никого.
Я закрыл дверь, прислонился к стене. Кузя уже забрался на лежанку, свернулся клубком.
— Передохнём, — сказал я ему. — Ненадолго.
Я сел на пол, прислонившись спиной к стене. В руке всё ещё сжимал банку для вычёрпывания. Руки дрожали, зубы стучали. Запасов чистой воды почти не осталось — пара глотков во фляге. Еды — на день, не больше.
Я достал блокнот, хотел написать, но рука не слушалась. Тогда я просто положил его на колени и закрыл глаза.
— Мы доживём до завтра, — прошептал я. — Кузя, мы доживём.
Он тихо мяукнул в ответ.
Не знаю, сколько я просидел так. Час, два, может, больше. Дождь за окном то начинался, то затихал. Я уже не понимал, где день, где ночь.
Потом я услышал звуки. Снаружи. Медленные, шаркающие, по мокрой траве. Но это были не шаги — скорее, тяжёлое скольжение, будто что-то большое и гибкое ползло по земле.
Я вскочил, схватил нож. Кузя вздыбил шерсть, зашипел.
Звук приблизился к двери. Остановился.
Я замер, не дыша.
И тут я услышал голос. Не человеческий. Не звериный. Что-то среднее — низкий, вибрирующий, проникающий сквозь стены, сквозь кожу, сквозь мысли.
— Ты пришёл, — сказал голос. — Мы ждали.
Кузя заорал. Я рванул к двери, хотел запереть её на засов, но дверь распахнулась сама.
На пороге стояла она. Высокая, тонкая, серая. Глаза — две чёрные бездны, в которых не было ни зрачков, ни света. Вместо ног — длинный чешуйчатый хвост, извивающийся по земле. Руки с перепончатыми пальцами касались косяков.
Сирена. Она подалась вперёд, не делая шагов — просто скользнула внутрь, и я услышал звук — тот самый, от которого закладывает уши и идёт кровь из носа. Я упал на колени, прижал ладони к ушам. Кузя кинулся на неё, вцепился когтями в хвост, но она стряхнула его как муху.
— Не бойся, — сказала она. — Мы дадим тебе воду. Чистую. Вечную. Только открой рот.
Я хотел крикнуть, но голос пропал. В глазах потемнело. Последнее, что я увидел, — её руку, протянутую ко мне. И чёрную воду, льющуюся из её ладони прямо мне в лицо.
А потом — ничего.
5. «Глоток надежды»
Сознание возвращалось медленно, как вода, просачивающаяся сквозь треснувшую плотину. Сначала я услышал собственное дыхание — хриплое, прерывистое, с влажным бульканьем в груди. Потом почувствовал холод: пол под щекой был деревянным, скользким от сырости.
Я открыл глаза.
Надо мной нависал потолок из тёмных брёвен. В щели между стенами пробивался мутный рассветный свет. Избушка. Я всё ещё в избушке. Сирена исчезла. Дверь была закрыта, но не заперта — её слегка покачивало ветром.
Кузя сидел на моей груди и смотрел мне в лицо. Его зелёные глаза были расширены, но не от страха — скорее от сосредоточенного внимания. Он ткнулся носом мне в подбородок, лизнул щёку.
— Живой, — прошептал я, и голос мой прозвучал чужим — осипшим, низким.
Я сел. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна. Во рту был привкус: железо, болото, гниль. Та самая чёрная вода, которой сирена плеснула мне в лицо. Я сглотнул — горло саднило, будто я надышался кислотой.
Кузя спрыгнул на пол, подошёл к двери и обернулся. Он явно торопил меня.
— Знаю, — сказал я. — Надо уходить.
Я поднялся на ноги, пошатнулся, ухватился за косяк. Рюкзак лежал у порога, фляга была пуста — я помнил, что там оставалось ещё несколько глотков. Значит, либо я выпил их в беспамятстве, либо чёрная вода попала внутрь. От этой мысли желудок скрутило, но меня не вырвало.
Я нащупал нож — на месте. Блокнот тоже. На последней странице я успел нацарапать: «Сирена. Чёрная вода. Дима утонул». Больше ничего.
Кузя нетерпеливо царапнул дверь.
— Идём.
Мы вышли на крыльцо. Мир изменился. Вода поднялась ещё выше — теперь она доходила до середины груди. Чёрная, маслянистая, она колыхалась у самого порога избушки. Небо было низким, свинцовым, и где-то на востоке, за лесом, слышался далёкий раскат — не то гром, не то очередной крик сирены.
Лодка, которую я оставил у корней, исчезла. Видимо, её унесло течением или затопило окончательно.
— Придётся вброд, — сказал я коту.
Кузя забрался ко мне на плечо, вцепился когтями в куртку. Я шагнул в воду. Холод обжёг, но я уже привык. Главное было не наступить в яму и не упустить направление. Холм, на котором стояла избушка, был самым высоким местом в округе. Дальше, насколько хватало глаз, простиралась чёрная гладь, лишь кое-где торчали верхушки затопленных деревьев.
Я побрёл на запад, туда, где лес казался чуть гуще, а значит, земля поднималась выше.
Через час ходьбы я выбился из сил. Ноги дрожали, каждый шаг давался с трудом. Жажда стала невыносимой — язык прилипал к нёбу, горло саднило так, будто я глотал наждак. Я знал, что пить чёрную воду нельзя, но искушение было почти непреодолимым.
Кузя на плече вдруг забеспокоился. Он заёрзал, замяукал, а потом спрыгнул в воду и поплыл вперёд, к небольшому пригорку, где среди мокрых камней виднелось что-то вроде углубления.
Я побрёл за ним.
На вершине пригорка, под корнями старой сосны, бил родник. Настоящий родник — вода в нём была прозрачной, почти стерильной на вид. Я опустился на колени, зачерпнул ладонями. Холодная, чистая, без запаха. Я пил и не мог остановиться, пока живот не наполнился ледяной тяжестью.
Кузя сидел рядом и смотрел на меня. Он не пил — коты не любят воду, даже чистую.
— Спасибо, — прошептал я. — Ты нашёл.
Я наполнил флягу, умылся. Странное чувство: после того как чистая вода попала в желудок, горло перестало саднить, а головокружение немного отпустило. Может быть, чистая вода приостанавливает действие заразы. Может быть, у меня ещё есть время.
Я сидел у родника, отдыхая, и вдруг заметил, что вода вокруг начала светлеть. Не вся, конечно, но в радиусе нескольких метров от родника чёрная муть рассеивалась, уступая место прозрачности. Родник фильтровал заразу. Это было невероятно.
— Здесь можно держаться, — сказал я Коту. — Хотя бы какое-то время.
Но долго оставаться на одном месте нельзя. Дожди будут усиливаться, вода поднимется ещё выше, и родник затопит. Нужно идти дальше, на запад, где, по слухам, ещё оставались возвышенности.
Я достал блокнот, написал:
«Нашёл родник с чистой водой. Пил — полегчало. Значит, заразу можно если не вылечить, то хотя бы остановить. Кузя снова спас. Идём на запад. Чистая вода кончится — и я умру. Или хуже — превращусь в них».
Я спрятал блокнот и поднялся.
Кузя вдруг зашипел, глядя вниз, на чёрную воду. Я посмотрел в ту сторону. Там, метрах в тридцати, из воды торчала голова. Человеческая. Серая, с чёрными глазами.
Лена.
Она смотрела на меня, не мигая. Губы шевелились, но звуков я не слышал. Потом она медленно подняла руку и указала куда-то на запад, за лес.
Я замер.
Рука опустилась, голова скрылась под водой. Круги разошлись и исчезли.
— Что это было? — прошептал я. — Ты хотела показать дорогу? Или заманить?
Кузя мяукнул и ткнулся носом мне в щёку. Я погладил его.
— Ладно, пошли. На запад.
Мы шли ещё несколько часов. Вода постепенно поднималась — уже почти до подмышек. Кузя сидел у меня на плече, иногда перебирался на голову, когда я наклонялся, чтобы обойти очередную яму.
К вечеру я увидел впереди тёмную полосу — высокий берег, поросший соснами. Земля! Настоящая, не затопленная. Я прибавил шагу, почти побежал, но ноги вязли в чёрной жиже.
Берег оказался крутым обрывом. Я ухватился за корни, подтянулся, выбрался на сухое. Кузя спрыгнул, отряхнулся. Вокруг — сосны, папоротники, запах хвои. Рай после недель в воде.
Я лёг на траву, раскинув руки. Кузя устроился у меня на животе.
— Мы выбрались, — сказал я. — Пока выбрались.
Внизу, у подножия обрыва, плескалась чёрная вода. Дождь начинался снова — первые капли упали мне на лицо. Пауза была меньше часа.
Я встал, отряхнулся. Нужно найти укрытие наверху, в лесу.
Лес встретил меня тишиной. Ни птиц, ни зверей — только ветер в кронах и далёкий шум дождя. Я шёл на запад, держась возвышенностей. Кузя бежал впереди, иногда останавливался, нюхал землю.
Вскоре мы вышли на просеку. Там, среди деревьев, стоял заброшенный пионерский лагерь. Деревянные корпуса, флагшток, ржавые качели. Ни души.
Я зашёл в первый попавшийся корпус. Внутри было темно, но сухо. Я нашёл старую койку, натянул на неё матрас, лёг. Кузя запрыгнул сверху.
— Завтра пойдём дальше, — сказал я. — А сейчас — спать.
Я закрыл глаза и провалился в беспокойный сон, полный чёрной воды и голосов из бездны.
Утром меня разбудил Кузя. Он сидел на подоконнике и смотрел в окно. Я подошёл. На востоке, над чёрной водой, поднимался дым. Не чёрный, не серый — белый, тонкой струйкой. Дым от костра.
Там были люди.
Я схватил рюкзак, нож, флягу с остатками чистой воды. Кузя спрыгнул, потёрся о ноги.
— Идём, — сказал я. — Идём к ним.
Мы вышли из лагеря и двинулись на восток, к дыму. Вода внизу, под обрывом, по-прежнему была чёрной. Дождь только что кончился, и пауза, возможно, продлится ещё пару часов. Нужно успеть.
Через час я вышел на опушку. Внизу, в низине, среди затопленных деревьев, на плоту стояли двое. Мужчина и женщина. У них было ружьё и вёсла. Они смотрели на меня.
— Эй! — крикнул я. — Вы живые?
Мужчина поднял ружьё, но не наставил.
— Кто ты? — спросил он.
— Саня. Из Москвы. Со мной кот. Мне нужна помощь. Чистая вода.
Женщина опустила весло.
— Плыви к нам, — сказала она. — Осторожно, здесь мелко.
Я спустился к воде. Кузя сидел на плече. Я вошёл в чёрную воду, медленно, стараясь не расплескать флягу. Плот подплыл ближе. Мужчина протянул руку.
— Держись.
Я забрался на плот. Кузя спрыгнул и сразу уткнулся носом в рюкзак женщины. Она улыбнулась — впервые за долгое время я видел улыбку.
— Ты ранен? — спросила она.
— Не знаю, — ответил я. — Сирена плеснула в меня чёрной водой. Но я пил из родника, и стало легче.
Мужчина и женщина переглянулись.
— Мы идём на запад, — сказал мужчина. — Там, говорят, есть база выживших. Военные. Чистая вода, медикаменты.
— Я с вами, — сказал я.
Плот отчалил от берега. Кузя сел на носу, как всегда. Чёрная вода расступалась перед нами, и впервые за много дней я почувствовал что-то, похожее на надежду.
Но где-то внизу, под водой, я слышал тихий, навязчивый шёпот. И знал, что сирена не ушла. Она ждёт.
6. «Последний берег»
Плот медленно скользил по чёрной воде. Мы лежали на животах, чтобы не задеть низко нависшие ветки затопленных деревьев. Кузя сидел на рюкзаке в центре плота, поворачивая голову, иногда тихо мяукал.
Мужчину звали Олег, он был бывшим военным — короткий ёжик седых волос, жёсткая складка у губ. Женщина — Ира, медсестра из областной больницы. Они бежали из Твери, когда вода поднялась до второго этажа.
— Ты как? — спросил Олег, глядя на меня. — Не зелёный ещё?
— Пока держусь, — ответил я. — Во рту привкус железа, но чистая вода помогла.
— Мы слышали про такие случаи, — сказала Ира. — Если сразу не мутируешь, есть шанс. Организм борется. Но чёрная вода всё равно остаётся в крови. Нужны антибиотики, противовирусные… На базе, говорят, есть.
— Вы уверены, что база существует? — спросил я.
— Связь была три дня назад, — ответил Олег. — Военные держатся в бывшем санатории под Звенигородом. Там высоко, вода пока не достала. Но дожди всё идут, и уровень растёт.
Я посмотрел на небо. Оно было серым, низким, и где-то на западе сгущалась чернота. Кузя забеспокоился, заёрзал.
— Дождь будет скоро, — сказал я. — Через полчаса, может, меньше.
— Откуда знаешь? — удивилась Ира.
— Кот чувствует. Он меня уже не раз спасал.
Олег кивнул, достал вёсла.
— До ближайшего возвышения минут двадцать. Успеем.
Мы налегли на вёсла. Плот заскользил быстрее.
Успели. Выбрались на высокий берег, поросший кустарником, за минуту до того, как дождь обрушился стеной. Укрылись в полуразрушенном бетонном бункере — видимо, старом военном сооружении. Внутри было сыро, но крыша держалась.
Кузя отряхнулся, забрался на ящик и свернулся клубком.
— Расскажи про сирену, — попросила Ира. — Ты говорил, она плеснула в тебя водой.
Я рассказал. О том, как мы нашли церковь, как Дима мутировал, как сирена возникла на пороге избушки. О её голосе, от которого закладывает уши, о чёрной воде, льющейся из ладони.
— Её нельзя убить, — сказал Олег. — Военные пробовали. Пули проходят сквозь неё, как сквозь воду. Только громкие звуки её отпугивают — взрывы, выстрелы из крупнокалиберного. Но она возвращается.
— Она не одна? — спросил я.
— Нет. Их много. Мы видели трёх одновременно, когда переплывали Волгу. Они стояли на крышах затопленных домов и пели. Те, кто слышал, прыгали в воду и не выныривали.
Ира вздрогнула.
— Нам нужно обходить места, где есть высокие постройки. Они любят затаиваться там.
Дождь кончился через четыре часа. Пауза — едва ли три. Мы выбрались из бункера, спустились к плоту. Вода снова поднялась — теперь уже до середины груди.
— Нам нельзя медлить, — сказал Олег. — Если вода поднимется ещё, мы не сможем грести.
Мы отчалили.
Плыли молча. Каждый думал о своём. Я сжимал флягу с остатками чистой воды — глотков на десять. Ира перевязывала Олегу руку: порез о ржавый борт, рана не заживала.
— Чёрная вода попала? — спросил я.
— Не знаю, — ответил Олег. — Но кожа вокруг покраснела. Если начнёт сереть, я останусь здесь.
— Не говори глупостей, — резко сказала Ира. — Мы вместе уходили, вместе и выйдем.
Кузя вдруг поднял голову, навострил уши. Я посмотрел вперёд. В полукилометре виднелись крыши затопленной деревни. Из одной трубы шёл дым.
— Там кто-то есть, — сказал я.
— Мы знаем, — ответил Олег. — Прошлый раз, когда мы проплывали мимо, оттуда стреляли. Мародёры.
— Обойдём?
— Не получится. Справа затопленный лес, слева — открытая вода, там нас заметят. Придётся плыть прямо и надеяться, что они не увидят.
Олег выключил фонарь, мы пригнулись. Плот тихо заскользил между крыш. Я сжимал нож, Кузя замер, прижав уши.
Из покосившегося дома донёсся кашель. Потом голос:
— Слышь, по воде кто-то идёт!
— Не идёт, а плывёт, — ответил другой. — Лодка или плот.
— А ну стой! Кто такие?
Олег не ответил. Он изо всех сил налёг на весло. Ира тоже. Плот рванул вперёд. С берега ударил выстрел — пуля взвизгнула над головой, сбила кору с дерева.
— Лежать! — скомандовал Олег.
Мы рухнули на дно плота. Кузя забился под рюкзак. Ещё два выстрела, потом крики:
— Уходят, сволочи!
Выстрелы стихли. Мы проплыли мимо деревни и свернули за поворот. Олег тяжело дышал, держась за руку.
— Ранили? — спросила Ира.
— Царапина. Не впервой.
К вечеру дождь начался снова. Пауза была всего два часа. Мы причалили к полузатопленному складу, забрались на чердак. Кузя сразу нашёл сухое место и уснул.
Я сидел у маленького окна, смотрел на чёрную воду. Вдалеке, за лесом, мелькнул огонёк — то ли костёр, то ли фонарь.
— База там, — сказал Олег, показывая на запад. — Километров двадцать. Если не будет дождей, завтра к вечеру будем.
— А если будут?
— Значит, будем прятаться.
Я достал блокнот, написал:
«Шестой день после ухода из дома. Вода выше груди. Дожди почти не прекращаются. Паузы — два-три часа. Мы нашли Олега и Иру. Они ведут нас к базе. Кузя устал, но держится. Я всё ещё чувствую привкус чёрной воды. Горло иногда саднит. Надеюсь, у нас получится».
Убрал блокнот, лёг на доски. Кузя перебрался ко мне на грудь, замурлыкал. Его урчание успокаивало.
Ночью я проснулся от звука. Того самого — низкого, вибрирующего, от которого закладывает уши. Сирена была где-то рядом.
Олег тоже не спал. Он сидел с ружьём наизготовку, глядя в темноту.
— Она знает, что мы здесь, — прошептал он. — Но пока не заходит. Чего-то ждёт.
Я прижал Кузю к себе. Кот дрожал, но не шипел.
— Может, дождя? — предположил я.
— Или пока мы сами не выйдем.
Звук стих так же внезапно, как и начался. Тишина стала тяжёлой, ватной. Я не сомкнул глаз до рассвета.
На рассвете дождь кончился. Мы вышли из склада, спустились к плоту. Вода была почти чёрной, густой, и стояла выше груди.
— Ещё немного, и придётся плыть вплавь, — сказал Олег.
Мы отчалили. Через час впереди показались высотные здания. Звенигород. Вода заливала улицы, но на холме, среди сосен, виднелся комплекс санатория — высокие корпуса, ограда.
— База, — выдохнула Ира.
Оттуда донёсся лай собак, голоса. Кто-то заметил нас. С берега махали руками.
Кузя встал на носу, замяукал. Я погладил его.
— Доплыли, дружок. Доплыли.
Мы причалили к бетонной лестнице. Наверху стояли люди в военной форме. Один из них спустился, помог выбраться.
— Вы первые за три дня, — сказал он. — Проходите. Врач вас осмотрит.
Я ступил на сухую землю, чувствуя, как ноги дрожат от усталости. Кузя сидел на плече, оглядываясь.
— Чистая вода есть? — спросил я.
— Есть. Родник в подвале санатория. Идём.
Мы пошли за военным.
Врач оказался пожилым мужчиной с усталыми глазами и седой щетиной. Он осмотрел меня в небольшой комнате на первом этаже санатория — бывшем процедурном кабинете. Кузя сидел на подоконнике и следил за каждым движением.
— Раны нет, — сказал врач, осмотрев руки и шею. — Кожа чистая. Но ты говоришь, сирена плеснула в тебя чёрной водой?
— Да. И я пил из родника. Чистая вода помогла.
Врач кивнул.
— Родники сейчас — единственное спасение. Вода из них ещё не заражена. Но их осталось мало. Мы посылаем группы собирать воду, но каждый раз кто-то не возвращается.
— Сирены?
— И они, и мародёры, и просто мутировавшие. Ты видел, какие они на разных стадиях?
— Да. Первая — жажда, осипший голос. Вторая — скользкая кожа, перепонки. Третья — потеря рассудка, нечеловеческие звуки. Четвёртая — кокон, неподвижность. Пятая — серые фигуры, которые просто стоят. Шестую я не видел.
Врач покачал головой.
— Сирена — нечто иное. Она не была человеком. Или была, но изменилась до неузнаваемости. Мы называем их «глубинными». Они пришли из воды, когда вода стала чёрной. Их цель — превратить всех нас.
— Но есть же способ остановить их?
— Мы надеялись, что громкие звуки отпугивают. Взрывы, выстрелы. Но они только уходят ненадолго. А потом возвращаются. Их нельзя убить.
Олег стоял у двери, слушал.
— Командир собирает отряд на задание, — сказал он. — Нужно взорвать старую плотину выше по течению. Если сбросить воду, уровень поднимется ещё на метр, и базу затопит. Но если плотина разрушится, вода уйдёт в низины, и здесь станет суше.
— Безумие, — сказал врач. — Это убьёт сотни людей внизу.
— Там уже никого нет, — ответил Олег. — Только чёрная вода и глубинные.
Я посмотрел на Кузю. Кот сидел на подоконнике, спокойный.
— Я пойду с вами, — сказал я.
Отряд собрался к полудню. Семь человек, включая меня и Олега. У каждого — ружьё или автомат, нож, запас чистой воды. Плыли на двух моторных лодках — их нашли в гараже санатория, починили.
Кузя сидел у меня на коленях. Он был напряжён, но не нервничал. Я поглаживал его, чувствуя, как под шерстью бьётся сердце.
— До плотины два часа, — сказал командир отряда, капитан Соколов. — Взрывчатку заложим в основание. После взрыва уходим к базе. Вопросы?
— Что насчёт глубинных? — спросил кто-то.
— Отпугиваем выстрелами. Не даём приблизиться.
Лодки отчалили.
Вода была чёрной, маслянистой, с запахом болота и гнили. Мы плыли между затопленных деревьев, мимо полузатопленных домов. Где-то вдалеке слышался крик — нечеловеческий, горловой.
Кузя вдруг встал на моих коленях, навострил уши. Я посмотрел вперёд.
Из воды, метрах в ста, торчала голова. Серая, с чёрными глазами. Лена.
Она смотрела на меня, не мигая. Потом медленно подняла руку и указала на плотину.
— Она показывает дорогу, — прошептал я.
— Кто? — спросил Олег.
— Моя бывшая жена. Она мутировала. Но иногда она… помогает.
Олег ничего не сказал. Только налёг на мотор.
Плотина была старой, бетонной, с глубокими трещинами. Вода переливалась через край, но конструкция держалась. Капитан Соколов распределил людей: двое ставят взрывчатку, остальные прикрывают.
Кузя спрыгнул с моих колен, побежал по бетонной стене. Я за ним. Кот остановился у большой трещины, зашипел.
— Здесь? — спросил я.
Он мяукнул.
Я позвал сапёра. Он заложил взрывчатку в трещину, установил детонатор.
— Готово, — сказал он. — Уходим.
И тут я услышал звук. Тот самый — низкий, вибрирующий, от которого закладывает уши. Сирена.
Она возникла из воды прямо перед плотиной. Высокая, тонкая, серая. Глаза — две чёрные бездны. Вместо ног — длинный чешуйчатый хвост.
— Отходим! — закричал капитан.
Но сирена запела. Звук пронзил голову, глаза застелила тьма. Я упал на колени, прижал ладони к ушам. Кузя орал, вцепившись когтями в мою куртку.
Выстрелы — автоматная очередь прошла сквозь сирену, не причинив вреда. Она подалась вперёд, протягивая ко мне руку с перепончатыми пальцами.
— Ты пришёл, — сказала она. — Мы ждали.
Я хотел крикнуть, но голос пропал. В глазах темнело.
И тут Кузя спрыгнул с моего плеча, кинулся на сирену. Вцепился когтями ей в лицо, заорал диким кошачьим криком. Сирена отшатнулась, замахала руками, пытаясь сбросить кота.
— Стреляйте! — закричал я.
Капитан выстрелил из гранатомёта. Взрыв разорвал воздух, сирена исчезла в облаке воды и пара. Кузя отлетел в сторону, ударился о бетон и затих.
— Кузя! — закричал я.
Я подбежал к нему. Кот лежал неподвижно, шерсть вздыблена, глаза закрыты. Я взял его на руки, прижал к груди. Он дышал. Слабо, но дышал.
— Подрыв! — крикнул сапёр.
Мы побежали к лодкам. Взрыв разорвал тишину, плотина треснула, и вода хлынула вниз, в низины.
Лодки отчалили. Я сидел на корме, прижимая Кузю к себе. Чёрная вода вокруг начала светлеть — сначала у берегов, потом по всей реке. Плотина разрушилась, и поток уносил заразу в низины, где никого не было.
— Получилось, — прошептал Олег.
— Кузя, — сказал я. — Ты слышишь? Получилось.
Кот открыл глаза, слабо мяукнул и лизнул меня в щёку.
Мы вернулись на базу к вечеру. Вода вокруг санатория отступила, обнажив мокрую землю. Люди вышли из укрытий, смотрели на уходящую чёрную воду.
Врач осмотрел Кузю. Переломов не было, только сильные ушибы.
— Отлежится, — сказал он. — Кот живучий.
Я сидел на ступенях санатория, глядя на закат. Впервые за много дней небо было чистым, без туч. Дождь кончился.
Олег подошёл, сел рядом.
— Командир сказал, что через неделю отправляем людей в город. Оценить ущерб, найти выживших.
— Я пойду, — сказал я.
— Знаю. Ты идиот, — усмехнулся он. — Но хороший идиот.
Кузя сидел у меня на коленях, мурлыкал. Я гладил его, чувствуя, как под шерстью ровно бьётся сердце.
Мы выжили. Не все, но мы.
Чёрная вода ушла в низины, в старые русла, в подземные пустоты. Глубинные исчезли вместе с ней. Или затаились. Или ждут.
Я не знаю.
Но сейчас, глядя на чистое небо, я верю, что у нас есть будущее.
Кузя мурлыкал, и в его зелёных глазах отражался закат.
Мы выжили.