Это самая старая из моих историй. Её рассказывал ещё мой прадед, который пас отары в Чуйских степях. Дело было в конце позапрошлого века, ещё при царях.
Жил в одном аиле джигит по имени Аржан. Смелый, удалой, с сердцем орла и руками, что ломали подковы. Но была у него червоточина: страсть к спиртному.
Пропивал всё, что зарабатывал. Семья голодала, лошади худели. Старейшины грозились изгнать его из рода.
Как-то раз, в порыве пьяного угара, он похвастался: «Я лучший наездник во всём Алтае! Мне покорится любой конь, даже если он из стали и ветра!». И тут один старик, сидевший в тени, хрипло произнёс:
– «Есть такой. В лунные ночи в долине Кара-Суу появляется табун. Кони — чёрные как смоль, глаза горят зелёным огнём, копыта не стучат, а словно скользят над землёй. А впереди скачет вожак — жеребец, в холоте два метра, грива — как чёрное пламя. Кто его оседлает, того ждёт богатство и слава. Но тот, кто упадёт, навеки станет рабом табуна».
Наутро Аржан, мучимый похмельем и стыдом, решил: либо он докажет всем, что он настоящий джигит, либо исчезнет.
В следующую лунную ночь он отправился в долину Кара-Суу — «Чёрная Вода». Место гиблое, болотистое, туманное.
Под утро, когда луна висела низко и была огромной, он услышал. Не ржание, а словно вздох ветра в тысяче глоток.
Из тумана выплыли они. Кони. Совершенные, нереальные существа из тени и лунного света.
Шерсть отливала синевой, мускулы играли под кожей, как живые реки. А глаза… глаза были не злые.
Они были пустые. Бесконечно древние и пустые. И бежали они беззвучно.
Впереди нёсся Вожак. Он был подобен памятнику из чёрного мрамора, что вдруг ожил. Аржан, забыв про страх, выскочил с арканом. Его собственный конь в ужасе шарахнулся и умчался. Джигит остался один посреди долины.
Он закинул аркан. Петля намертво легла на шею жеребца. Тот встал на дыбы, забил копытами — и земля не дрогнула, будто бил он по воздуху.
Аржан, используя всё своё мастерство, сумел подпрыгнуть и вскочить ему на спину.
И тут мир перевернулся. Он не скакал по земле. Он нёсся сквозь время и пространство.
Мелькали картины: древние сражения, племена, которых нет, ледники, наступающие и отступающие.
Он видел лица людей — тоскливые, потерянные. Это были те, кто падал до него. Их души теперь служили табуну, гоня перед ним туманы.
Вожак пытался его сбросить: то нырял в ледяные озёра, то взлетал на недоступные скалы, то останавливался резко, будто врезаясь в стену. Но пьяная отчаянная хватка Аржана была сильна.
Он впился в гриву, прильнул к могучей шее, слившись с конём в едином безумном танце.
И тогда жеребец смирился.
Он замер, тяжко дыша. Аржан сполз с его спины. Конь повернул к нему свою гордую голову.
В зелёных глазах не было покорности. Было уважение. И бесконечная печаль. Он кивнул, словно говоря: «Ты выиграл. Проси, что хочешь».
Трезвея на глазах от этого взгляда, Аржан выдохнул: «Я хочу… вернуться домой. И больше никогда не пить».
Он просил не богатства, не славы. Он просил свободы. От своей слабости. От этого проклятого места.
Жеребец фыркнул, и из его ноздрей вырвалось облачко холодного пара. Он развернулся и умчался в табун, который тут же начал таять в предрассветном тумане.
На месте, где стоял Вожак, лежал странный предмет. Не самородок золота, а старинная, почерневшая от времени серебряная пряжка для ремня, с изображением бегущего коня.
Аржан взял её и пешком, в полном изнеможении, добрался до аила. С той ночи он не притронулся к спиртному.
Стал лучшим наездником и уважаемым человеком. Пряжку он носил на своём поясе до самой смерти. Говорил, что она холодная, как лёд, даже в самый жаркий день, и не даёт забыть.
А табун… Его видели и после. Но теперь, как рассказывают, в лунные ночи в долине Кара-Суу можно услышать не только топот призрачных копыт.
Иногда, если очень повезёт (или не повезёт), впереди табуна скачет одинокий всадник на обычной, земной лошади.
Он ищет смельчака, который сможет его догнать и снять с него эту почетную и вечную службу. Чтобы наконец-то уйти в мир иной. Но для этого нужно оседлать самого Вожака. Круг замыкается.
Угли почти догорели, только зола да тлеющие сердца поленьев. Запомни, друг: на Алтае мистика — не про призраков и ужасы. Она про память. Про ответственность.
Горы здесь — живые. Они видят. Они помнят. Они судят. И самое главное — они учат. Тихо, без слов.
Лишь подставляя тебе зеркало в виде тумана, следа на песке или одинокого перевала. Смотри в него внимательно. И не шуми.