Мы с Ильей катились по пыльной грунтовке. В багажнике нежно позвякивали саженцы лаванды и два складных шезлонга. Я уже чувствовала вкус того самого ледяного вина на новой веранде. Моя ипотечная мечта. Мои личные шесть соток свободы от офиса, бесконечных созвонов и городского шума.
Но стоило нам припарковаться у калитки, как в воздухе отчетливо запахло не хвоей и свободой. В нос ударил густой, бескомпромиссный дух свежего перегноя. И старые резиновые калоши сорок второго размера на крыльце недвусмысленно намекали: наше уединение под угрозой.
Любовь Петровна материализовалась в дверном проеме так стремительно, будто дежурила там в засаде неделю. На ней был фартук с выцветшими подсолнухами и выражение лица маршала перед решающим броском.
— Ну наконец-то, заждались мы вас! — прикрикнула она, даже не дав мне выйти из машины. — А мы тут уже всё обустроили, заходите скорее, чайник свистит.
Я посмотрела на Илью. Он внезапно проявил аномальный интерес к пятну на лобовом стекле и начал его усиленно соскабливать ногтем. А ведь мы договаривались. Первый уикенд только вдвоем. Никаких гостей, никаких помощников, никакой суеты.
И тут всё пошло не по плану. Когда я переступила порог дома, который еще неделю назад пах деревом и чистотой, у меня задергался глаз. В гостиной, на моем новом светлом ламинате, стройными рядами стояли пластиковые стаканчики из-под сметаны. Из каждого торчал тощий, болезненного вида стебель помидора. Ящики рассады сорта «Бычье сердце» оккупировали все подоконники, столы и даже часть пола.
— Любовь Петровна, что это? — мой голос прозвучал подозрительно тонко.
— Как что? Рассада! — она всплеснула руками. — Помидорчики свои будут, сахарные. Илья сказал, вы тут газон собрались сеять. Но разве можно такую землю под траву пускать? Это преступление против природы.
И пока я пыталась осознать масштаб катастрофы, из кухни выплыла тетя Зина. В руках она торжественно несла тазик с чем-то подозрительно напоминающим грязную жижу. За ней тянулся шлейф из запаха прелой земли и какого-то специфического аромата, который ни с чем не перепутаешь. Это был навозный концентрат.
Оказалось, в нашем «уединении» уже вовсю функционирует лаборатория по выгонке супер-урожая. На плите грелась вода для особой подкормки. Весь пол в кухне был застелен газетами, на которых ровным слоем грели бока пять ведер семенного картофеля.
— Ему же проснуться надо, на свету полежать! — радостно провозгласила тетя Зина.
Она спокойно переступила через мои новые кухонные полотенца, которыми она заботливо вытирала грязные корнеплоды.
Но самое неприятное было впереди. Я вышла в сад, чтобы просто подышать и не сорваться на крик прямо в гостиной. И замерла. На месте, где я планировала посадить свою коллекционную гортензию «Ванилла Фрейз», зияла черная воронка. Мои кусты, купленные в элитном питомнике по цене крыла самолета, сиротливо лежали за забором в куче мусора.
На их месте Любовь Петровна уже успела соорудить некое подобие парника из старых оконных рам и синей пленки.
— Ой, да зачем тебе эти веники бесполезные, — свекровь возникла за плечом с сапкой в руках. — От них же ни тени, ни плода. А тут я кабачки воткнула. К августу девать будет некуда. И я насушу, и так нажарим. Земля-то какая, жирная! Ей работать надо, а не сорняки твои кормить.
А Илья в это время таскал из сарая тяжелые лейки. Он старался не встречаться со мной взглядом и что-то весело обсуждал с тетей Зиной про сорт «Зозуля». Я поняла: мой Прованс со свистом летит в тартарары. Вместо шезлонга меня ждала бесконечная битва за урожай, к которому я не имела никакого отношения.
Через три дня всё вскрылось. Мой благоверный отдал маме ключи еще до того, как мы получили выписку из реестра.
— Ну она так просила, Юль, — оправдывался он вечером, прячась за монитором ноутбука. — Сказала, что ей нужно место, где рассада дозреет на солнышке. Я думал, она просто коробочки поставит и уедет. Кто же знал, что она сюда весь табор перевезет и огород перекопает?
Но я-то знала. И Любовь Петровна знала. Она уже чувствовала себя полноправной хозяйкой этого агрокомплекса. В ее мире не существовало понятия «личная собственность детей». Существовало только понятие «надо посадить, а то пропадет».
И теперь каждое субботнее утро начинается не с кофе на веранде. Оно начинается со звонка в калитку. Любовь Петровна приезжает первым автобусом. Она привозит новые порции удобрений и ценных советов. Свекровь искренне не понимает, почему я хожу по участку с таким лицом, будто у меня перманентная зубная боль.
— Ты чего такая хмурая, Юленька? — спрашивает она, притаптывая землю вокруг очередного кабачка. — Посмотри, какая красота! Свое, домашнее. В магазине сейчас химия одна, а у нас тут витамины.
И я смотрю. На пленку, которая хлопает на ветру. На ящики с перегноем. На Илью, который послушно копает лунки под картошку, потому что мама расстроится. Мой гамак так и лежит в багажнике. Вешать его некуда. На всех подходящих деревьях теперь сушатся пучки укропа и старые тряпки.
А вчера я обнаружила, что она выбросила мою садовую лейку в виде фламинго. Сказала, что она неудобная и из нее вода плохо течет. Привезла вместо нее старую ржавую дуру на двенадцать литров.
Эта дача стала моим личным полигоном по выстраиванию границ. Любовь Петровна переезжает их на своем воображаемом танке каждое утро. И я пока проигрываю эту войну по всем фронтам. Потому что всё время, когда я собираюсь твердо сказать «нет», она протягивает мне баночку домашних огурцов прошлого года.
— Это же всё для вас, деточки, мы же не вечные, — говорит она.
И как тут воевать?
А у вас бывало такое, что родственники захватывали вашу территорию из самых добрых побуждений? Как выставляли границы, чтобы не разругаться в хлам? Расскажите, мне очень нужен план эвакуации или хотя бы моральная поддержка.