Лариса Александровна выпорхнула из такси, как бабочка из кокона, который долго и мучительно шили на заказ. Шёлк цвета «нюд» с дерзким асимметричным воланом на плече стоил ей двух пенсий и месяца диеты. Но игра стоила свеч — в свои шестьдесят два она выглядела в этом платье на крепкие пятьдесят пять, и наглая продавщица в бутике это подтвердила.
Дверь открыла Наташа. В домашнем растянутом свитере, с пучком на голове, напоминавшим воронье гнездо, и с запахом подгоревших котлет, который тянулся за ней, как шлейф неудавшейся жизни.
— Ой, мам Ларис, вы? — без особого энтузиазма буркнула невестка, отступая в глубь коридора. — А мы не ждали. Пашка на сутках, а я тут... убираюсь.
«Убираешься ты, милочка, ну-ну», — подумала Лариса Александровна, но вслух произнесла томно, слегка поводя плечом, чтобы волан красиво дрогнул:
— Наташенька, золотце, я на пять минут. Ехала мимо, дай, думаю, покажусь. Посмотри, какую прелесть я себе урвала! От Версаче. Ну, почти от Версаче. Итальянский крой!
Лариса Александровна сделала шаг в полосу света из кухни и медленно, как модель на подиуме, повернулась вокруг оси. Полы платья взметнулись, обнажив довольно стройные колени.
Наташа посмотрела. Сначала на платье. Потом на лицо свекрови — на толстый слой тонального крема, на подведенные с особой тщательностью стрелки, на губы, накрашенные новой помадой «Коралловый закат». А потом перевела взгляд на волан на плече.
В кухне что-то зашипело и плюнуло маслом на плиту. И в этот момент, перекрывая шипение сковородки, раздался звук, похожий на всхлип, за которым последовал откровенный, звонкий, почти истерический смех.
— Ой, не могу... — простонала Наташа, зажимая рот ладонью, испачканной мукой. — Ой, Лариса Александровна...
Свекровь замерла, как громом пораженная. Кровь отлила от ее тщательно припудренного лица.
— Что? — голос ее зазвенел сталью. — Что «ой»? Что ты ржешь, как лошадь Пржевальского?
— Да ничего... простите... — Наташа уже почти справилась со смехом, но плечи ее предательски тряслись. — Просто... это платье... оно же...
— Ну? Оно же — что?! Договаривай! Я требую! — Лариса Александровна топнула ногой.
— Оно как... как занавеска в актовом зале нашей школы в 1998 году! — выпалила Наташа и тут же поняла, что совершила непоправимую ошибку. Смех исчез, уступив место ужасу от собственной наглости.
В прихожей повисла звенящая тишина.
— Значит, занавеска, — ледяным тоном произнесла свекровь. Глаза ее превратились в две узкие льдинки. — И поэтому ты ржешь, как деревенская дурочка, прямо мне в лицо? Я, значит, тащилась через весь город в давке метро, потом на такси, чтобы принести тебе... радость... а ты...
— Лариса Александровна, ну простите, ради бога, я не хотела обидеть! — затараторила Наташа. — Вырвалось! Просто я не понимаю, зачем в вашем-то возрасте эти вот воланы, этот цвет... Ну это же смешно!
— В МОЕМ ВОЗРАСТЕ? — взвизгнула Лариса Александровна так, что кот Барсик пулей вылетел из комнаты и забился под ванну. — Да ты посмотри на себя, королева общепита! В заляпанном свитере, волосы сальные, под глазами мешки — пахать на тебе можно! Ты со своей фигурой «груша-переросток» вообще в зеркало-то смотришься?
— Ах, у меня фигура «груша»? — Наташа уперла руки в бока, окончательно переходя в контратаку. За месяцы накопленная обида на вечные свекровины «как же Пашеньку кормят» прорвала плотину. — Зато я не хожу в шелках с чужого плеча, выдавая это за Версаче! Да на этом платье бирка «Ивановский трикотаж» сзади на английском написана с ошибкой! Я видела!
— Ты... ты... — у Ларисы Александровны перехватило дыхание. Она схватилась за сердце, но жест вышел чересчур театральным даже для нее самой. — Ты мне всю жизнь испортила! Отняла сына! В гроб меня загонишь! В этой убогой двушке даже платье красивое некому оценить!
— В гроб? Да вы нас всех переживете, Лариса Александровна! — рявкнула Наташа. — Потому что злость — она консервирует! А сюда вы приезжаете не похвастаться, а унизить меня! Чтобы лишний раз ткнуть носом, какая я неряха, а вы — королева!
Свекровь судорожно вздохнула, схватила с вешалки свой старомодный плащ и, даже не надевая его, рванула на себя входную дверь.
— Скатертью дорога! — выкрикнула Наташа в удаляющуюся прямую спину с чёртовым алым воланом на плече.
Дверь захлопнулась с такой силой, что со стены в коридоре слетела и разбилась вдребезги рамочка с их свадебной фотографией.
Наташа опустилась на корточки, собирая осколки. Пальцы дрожали. В кухне окончательно сгорели котлеты, наполнив квартиру едким дымом.
А Лариса Александровна, выскочив на улицу, шла к метро быстрым шагом. Слезы текли по ее напудренным щекам, размазывая стрелки в черные ручьи. Проходя мимо витрины магазина, она случайно бросила взгляд на свое отражение и, увидев этот проклятый волан на плече, в приступе ярости дернула его так, что ткань с треском лопнула по шву.
На душе было пусто, как в выпотрошенном комоде. Платье было испорчено. Вечер — тоже. И только в глубине души, за ворохом обиды, тлела мысль: «А ведь Наташка права... занавеска... точно такая же была в девяносто восьмой... и я тогда сидела в зале и смотрела на сына, молодая и красивая...»