Автор рассказа: Эдуард Аланпоев
На канале есть также и видео с озвучкой этого рассказа:
Подписывайтесь также на наши каналы в YouTube, RUTUBE и Telegram – там тоже много интересного:
– YouTube: https://www.youtube.com/@SkeletonJackHorror
– RUTUBE: https://rutube.ru/channel/38106105/
– Telegram: https://t.me/skeletonjackhorror
А теперь поехали!
Оно близко
Была поздняя осень. Асфальт уже шершавел от ночной изморози, а воздух в парадных пах мокрой пылью. Именно тогда мне пришлось переехать в старый дом на окраине Петербурга. Моя жизнь катилась под откос, и я сам был тому виной. Я совершенно запутался. Не вдаваясь в детали, в тот момент обстоятельства заставили меня сменить мою уютную, удобную и светлую квартиру на вот это. Дом девятиэтажный, панельный, с облупленными подоконниками и почтовыми ящиками цвета жжёной меди. Я снял квартиру на шестом — однокомнатную, с видом на постоянно пустующую и неухоженную детскую площадку. Странно. Вроде и район не самый плохой.
В доме постоянно слышались свист сквозняков и ещё какой-то гул — то ли от трансформаторной будки во дворе, то ли от ржавых труб, тянущихся вдоль жёлтых стен.
Домофон пищал выстрелом и тут же смирялся, неизменно, правда, пропуская меня вовнутрь. В парадной пахло кошачьим кормом и варёной картошкой, а на стене у доски объявлений висела бумага в файле, на которой было крупно выведено: «Уважаемые жильцы! Просьба после 22:00 не шуметь и не задерживаться на третьем этаже». Слова «на третьем этаже» были подчёркнуты дважды.
Я прочитал, хмыкнул и прошёл мимо. Шутники. Хотя… зачем подчёркивать два раза?
Первую неделю я почти никого не видел. Соседи выходили из квартир бесшумно, будто у всех были кроссовки с мягкой подошвой. Иногда на лестничной площадке второго этажа сидел кот — серый, с ломаным ухом. Он смотрел на меня, прижимая хвост, и никогда не шёл выше. Мы с ним будто договорились: я — наверх, он — стережёт нижние рубежи.
На третий этаж я почти не обращал внимания. Лифт ехал рывками, с привычным металлическим кашлем, моргая тусклой лампочкой. Я замечал только, что кнопка с цифрой «3» была отполирована лучше других — как будто её часто трогали. И ещё — что лифт иногда проезжал третий этаж без остановки, даже когда кто-то его туда вызывал. Правда, кто это делал, для меня оставалось загадкой, ведь, проходя третий этаж пешком, я там ни разу ни с кем не столкнулся. Один раз двери лифта приоткрылись как раз на третьем, но тут же сомкнулись снова, будто передумали, так и не раскрыв мне личность вызывающего.
На второй или третий день на перовом этаже возле лифта я столкнулся с пожилой соседкой. Низкая, сухая, с аккуратным платком и глазами без ресниц. Она обняла руками авоськи с картошкой и с мрачным презрением оглядела мои коробки.
— Новенький, да? — спросила она, не столько интересуясь, сколько утверждая.
— Ага, с шестого, — ответил я. — Я Андрей.
— Оно и видно, — сказала она. — Сразу видно, кто не в курсе.
— Чего именно?
Она сделала шаг ближе; я почувствовал запах аптечной мази и холодного железа.
— Не важно. Просто помните — не задерживайтесь на третьем, — произнесла она тихо. — Даже днём. Ночью особенно. Никогда. Не стойте там, не разговаривайте ни с кем. Вообще ни с кем на третьем не разговаривайте. Просто проходите дальше, что бы ни происходило. Поняли?
Я улыбнулся, стараясь не смеяться. Голос у неё был очень серьёзный, как у моей учительницы в начальных классах. В голове мелькнула мысль: секта. Но глаза были обычные — усталые, сухие.
— Понял, — сказал я. — Постараюсь.
Она кивнула, стала ждать лифт. Когда кабина приехала, и мы вошли, она встала у панели и нажала кнопки «2» и «4». Вроде как её палец ненадолго задержался на кнопке «3», но она, как будто справившись с собой, всё-таки опустила руку, не нажав кнопку.
— А если вдруг надо на третий? — спросил я, а потом подумал, что как-то глупо это всё. И странно.
— Никому не надо на третий, — сказала она и смотрела при этом на своё отражение в двери.
Лифт остановился на втором, она вышла, но задержалась в проёме.
— И ещё, Андрей, — сказала она таким тоном, как будто знала меня всю жизнь, — если услышите, что на третьем кто-то идёт рядом с вами, идите быстрее. Не оборачивайтесь. Не отвечайте, даже если позовут по имени.
Двери сомкнулись. Я остался один и машинально нажал «3». Лифт дрогнул и… поехал вверх, минуя третий этаж. На четвёртом остановился, и двери распахнулись. Я постоял секунду, вышел и поднялся пешком до шестого.
— Странная тётка, — прошептал я себе под нос, ухмыльнувшись, чтобы как-то развеять неловкость от нелепого разговора.
Вечером, когда я выносил мусор, встретил мужчину лет сорока. Он торопливо спускался, прижимая к груди жёлтую папку. Мы столкнулись плечами на пролёте между третьим и четвёртым. Он извинился, но почему-то не поднимал глаз. Лицо у него было уставшее, как у человека после ночного дежурства.
— Случайно, — сказал он.
— Бывает, — ответил я.
— Вы… — он оглянулся, как будто проверял, не слушает ли кто, — вы лучше на третьем не стойте. Даже если свет вырубится. Лампа там новая, но горит как старая. Понимаете?
— Да что не так с этим третьим этажом-то? — усмехнулся я.
Он не ответил. Уже на втором повернул голову вверх и, не глядя на меня, сказал:
— Там время портится.
Смешное выражение — «портится время». Как кефир. Я мог бы забыть эти слова, если бы не одна мелочь: часы в прихожей у меня действительно отставали. Я списал на батарейку.
Через пару дней, возвращаясь домой около десяти вечера, я застал лифт в нерабочем состоянии: дверцы раскрыты, а внутри — табурет с отвёртками и мотком изоленты. На стене записка: «Лифт не работает. Поднимайтесь пешком. Приносим извинения за доставленные неудобства». Подпись «Мастер ЖЭКа», фамилии не было.
Лестничная клетка была пустая. Лампочки в плафонах горели через одну, и каждая вторая мигала, как в дешёвом хорроре. Я шёл медленно, не потому что боялся — просто коробка с продуктовыми пакетами давила на пальцы. На втором опять сидел кот. В этот раз он поднял голову и, будто бык на арене, провёл хвостом по ступени. Я остановился.
— Что, выше нельзя? — сказал я, сам не понимая, почему шепчу.
Кот не ответил, конечно же. А я пошёл дальше.
На третьем было пусто. Но я заметил, что звуки парадной здесь вроде как менялись: гул становился гуще, будто где-то рядом работал большой холодильник. Стены тут были исписаны мелом — детские палочки и шарики, схематичный домик. Под рисунком коряво вывели: «НЕ СТОЙ». Надпись размазали.Получалось, что кто-то тут всё же останавливался. И даже рисунки рисовал.
Я инстинктивно ускорил шаг. Почему? Потому что стало холоднее? Потому что не мог выкинуть из головы глупый разговор с соседкой? Потому что лампа у лифта здесь горела ровным белым светом, но казалась неестественно тусклой? Всё сразу, наверное.
Тут же я услышал шаги. Совсем рядом. Мягкие, в такт моим. Я остановился — и они остановились. Сделал шаг — услышал ещё один. Я вспомнил про «не оборачиваться» и усмехнулся: мозг легко воспроизводит эхо. Стены, тишина, дом — акустика, другими словами. Я зашагал быстрее — шаги ускорились. Сверху, снизу, слева, справа — я не понимал.
— Добрый вечер, — сказал я вслух, больше чтобы успокоиться. Ответа я не ждал.
Никто и не ответил. Только где-то хлопнула дверь, отозвавшись дрожью в перилах.
Я поднялся на четвёртый — и шаги исчезли. На шестом у своей квартиры я остановился, прислушиваясь к собственному сердцу. Оно било в виски аккуратными ударами. Я зашёл внутрь. В квартире было спокойно, чайник всё ещё держал остатки тепла, и я вскоре забыл о странном происшествии на третьем.
Забыл до следующего раза.
В субботу я вернулся поздно. На улице было зябко. Двор был пуст, у контейнеров суетились дворовые кошки. Домофон послушно пропищал, и я вошёл в парадную, уткнувшись в экран телефона — сообщение от старого друга, ничего важного. Лифт стоял с закрытыми дверями, лампочка вызова горела. Я нажал «вверх». Тишина. Ещё раз. Кнопка мигала, но лифт не реагировал.
Ладно, ничего не поделаешь — я пошёл по лестнице пешком. Снизу, из подвала похоже, тянуло холодом и влажностью, сверху — хлебным теплом квартир.
Кота на втором сегодня не было. На третьем я остановился. Но не потому, что устал, а потому что заметил: дверь квартиры 34 была приоткрыта. Совсем чуть-чуть, на ширину ладони. Сквозь щель тянуло воздухом, будто в парадной заработала хорошая вентиляция, которой раньше не было. Воздух был холодным и влажным, как из подвала.
Я никогда не видел, чтобы дверь оставляли открытой. На всех дверях квартир на этаже были глазки с блестящими накладками и новые замки. Только на двери тридцать четвёртой квартиры замок был старый, с потёртым отверстием для ключа, а кромка двери была стёрта до древесного цвета. На дверных ручках висели флаеры с рекламой пиццы. Только на двери с номером 34 флаера не было. Он валялся на полу рядом. Я машинально подобрал его и тут же бросил обратно — на нём оказалось какое-то жирное пятно.
— Эй, — неуверенно проговорил я, — у вас дверь открыта. Всё хорошо?
Я на самом деле и не ожидал никакого ответа, но из щели тут же как будто дохнуло сильнее, как если бы кто-то с той стороны осторожно выдохнул. Даже звук был соответствующий. Внутри было темно — свет с лестничной клетки расплывался в щели непрозрачной полосой.
Из-за спины донёсся тот самый мягкий шаг — один. Мне показалось, он был какого-то странного веса что ли: не женский, не мужской, не детский — я не мог определить. Я почувствовал, как кожа на шее холодеет, а пальцы сами стискивают пакет с хлебом так, что целлофан был готов порваться от натяжения.
Далее я сделал то, чего делать вообще не собирался: медленно повернулся. Позади никого не оказалось. Лестница вниз уходила в тусклую глубину, вверх — в обычную, светлую пустоту. Только перила вибрировали еле заметно, будто в доме ходила тяжёлая техника.
Когда я повернулся обратно, щель в двери стала чуть шире. Буквально на сантиметр. И из глубины на миг послышалось что-то — не слово, не шёпот, скорее звук, который издаёт человек, пытающийся что-то вспомнить.
Я отшагнул назад. Сглотнул.
— У-у-у… у вас приоткрыто, — повторил я, и голос мой прозвучал глупо, как у дворника, который ходит проверять свет. Странная мысль.
Тишина ответила мне ровным холодом. Потом из глубины дома, очень далеко — как будто из шахты, — потянулся тихий-тихий звон, как если бы что-то железное качнулось и ударилось.
Я поднял взгляд на номер на двери. 34.
«Надо же, это ж как раз мой возраст», — пронеслась мысль.
Пальцы дрогнули. И я понял, что стою — стою на третьем этаже уже слишком долго.
Я сделал шаг назад, потом второй — просто чтобы уйти от щели. Пакет в руке шуршал, как бумага. Мне казалось, что от двери уже не просто веет холодком, а прям дует, как из шахты лифта. Я уже собирался сказать «извините» в пустоту, но язык прилип к нёбу, а за моей спиной кто-то повторил мои шаги.
Я рванул вверх. Один пролёт, второй — и остановился, чтобы перевести дух. Под потолком равномерно гудел светильник. Я поднял глаза на табличку с номером этажа… «3». На стене рядом — те же детские каракули мелом. Под рисунком коряво: «НЕ СТОЙ». Я ещё раз прочитал цифру. Она была такая же, как снизу, только в уголке кто-то приклеил прозрачный скотч, держащий треснувший пластик.
— Чёрт, — вырвалось у меня.
Решил спуститься. Один пролёт вниз — и снова площадка с цифрой «3». Те же двери. К дверным ручкам прицеплены те же флаеры. Одна листовка на полу — жирное пятно совпадало с тем, которое я заметил минуту назад. Я постоял, пытаясь нащупать объяснение — мозг упрямо вытаскивал слова «схожий», «похожий», «одинаковый», но не «тот же самый».
Телефон показывал 22:41. Полоска сети пустая. Я поддался привычке: включил-выключил авиарежим, заглянул в список вайфай — «Дом-43», «TP-Link», «Xiaomi»… все серые, без замков и без жизни. Часы по-прежнему стояли на 22:41.
Я поднялся ещё на пролёт. «3». Снова. На этой площадке было чуточку иначе: лампа под потолком отливала жёлтым, как будто плафон был очень старым; на полу у дверей лифта — мокрый полукруг, как от ведра. Рядом на стене — свежий след ноги, кто-то наступил в воду и оставил отпечаток… На стене. Я приложил ладонь к металлической двери лифта — холодная, как лёд. Нажал кнопку вызова. Кнопка загорелась. Секунды тянулись вязко. Наконец двери раскрылись. Бесшумно. Как вакууме.
В кабине лифта пахло пылью и чем-то сладковатым — как у стоматолога. Индикатор над дверью показывал «3». Я зашёл, нажал «6». Кабина дрогнула, поехала. Я почувствовал привычное покачивание, скрип направляющих. Услышал снаружи чей-то шаг — или отголосок? — и, почти облегчённо, приготовился выйти на своём этаже. Двери раскрылись. На табличке напротив — «3». Тот же мокрый след на стене. В кабине индикатор по-прежнему показывал «3», будто никуда и не ездили.
Я снова нажал «6». Потом «9». Потом одновременно «1» и «8», как это делают в дурацких видео про «секретные коды лифта». Лифт честно гудел, но снова и снова открывал двери на одном и том же этаже.
— Что за проклятие такое?
Я вышел и поймал себя на том, что начинаю считать свои шаги вслух — не чтобы успокоиться, а чтобы услышать, не собьётся ли эхо — тот, кто постоянно идёт рядом. На «тринадцати» я сбился, видимо, нервное напряжение сказывалось. На очередной площадке под номером «3» висело объявление в файле: «Уважаемые жильцы! Просьба после 22:00 не шуметь и не задерживаться на третьем этаже». «На третьем этаже» подчёркнуто дважды. То же самое объявление, что и на первом.
Я достал ключ и процарапал на стене маленькую метку: короткий штрих рядом с выключателем. Дальше — вверх. Один пролёт. «3». Я подошёл к выключателю — штриха не было. Зато мелкие риски — как ногтем — были у двери с номером 34, и прямо на этих царапинах висела чужая длинная волосинка. Прилипла. Чужие волосы в неподходящих местах почему-то всегда выглядят неприятно.
«Хватит. Поднимайся до конца», — сказал я себе и пошёл, больше не глядя по сторонам. Шаг. Ещё. Поворот. Площадка. «3». На этой была открыта крышка мусоропровода, и пахло сыростью, как в подвале. Я тут же её захлопнул — темнота в мусоропроводе напрягала. Крышка закрылась с грохотом, после чего изнутри постучали — раз, два, три.
Я, очевидно, начинал сходить с ума.
«Хорошо, давай всё же вниз. Вниз — это ближе к выходу», — рассуждал я про себя.
Один пролёт. «3». На этой площадке было ярче, на дверях квартир — наклейки «соблюдай тишину». За одной дверью кто-то заплакал — коротко, с всхлипом, как будто обжёгся. Я замер. Плач затих, и я услышал, как в замке провернули ключ. Я не стал ждать, пока чья-то рука (в моём воображении — чёрная от копоти) ляжет на ручку с другой стороны. Нервы были на пределе. Я ускорился.
22:41. Время на экране телефона не менялось. Я набрал номер друга по памяти. Приложил телефон к уху. Гудков не было, только тишина, но тишина эта была не пустая. Походило на то, что кто-то на том конце, так же как и я, слушает и молчит. Потом я услышал своё дыхание — и чужое, тяжелее. Затем в динамике что-то едва слышно царапнуло, как ногтем по пластмассе, и связь оборвалась.
В голове вспыхнуло: «не задерживайся». Я понял, что в этой ловушке останавливаться нельзя. Нужно идти. Неважно куда — вверх, вниз — главное, идти. Двигаться.
Шаг. Шаг. Шаг. Я решил идти, пока не изменится хоть что-то существенное. Что-то, что, возможно, поможет мне выбраться из этого кошмара наяву. Наяву ли?
На пятом или десятом круге (я давно сбился) я заметил, что воздух стал чуть теплее. Тут пахло не пылью, а чем-то едким, как щёлочь. На полу, у двери с номером 34 стояла пластиковая миска, в ней мутная вода. Этого раньше не было. Я даже поймал себя на мысли, что хочу спросить «кто тут?», но не стал, вовремя прикусив язык. Ещё я заметил: на металлической дверце лифта отпечаталась ладонь — маленькая, детская. Мокрый отпечаток.
Я шёл дальше.
На одной из площадок было совсем темно. Я включил фонарик на телефоне — луч выхватил цифру «8». Я не поверил своим глазам. Подошёл ближе. Прикоснулся. Какая-то налипшая пластиковая крошка. Кто-то добавил крошки к цифре «3», превратив её в восьмёрку. Правда кривовато получилось. Было впечатление, что кто-то попытался сменить этаж таким оригинальным способом. Я, нажав пальцем, соскоблил пластиковую крошку. Да, под ней была та же «3».
На другой площадке я увидел на стене слово «ЗДЕСЬ», выцарапанное ключом. Это был мой почерк. Точно. Я знаю, как криво у меня получается «Д». Только вот я этого не писал.
— Дыши, — сказал я себе. — Иди. Просто иди.
Я ускорил шаг, и тут же услышал, как ускоряются и чужие шаги. Преследователь вернулся. Точно мой темп, точно мой поворот стопы. Я почти бежал. Это был какой-то нелепый бег по кругу, бег по третьему этажу.
На новом круге лампа над лифтом мигнула и погасла. Темнота оказалась не кромешной — из щели в двери с 34-м номером лился голубоватый свет, как от окна зимой. Я поднял левую руку, заслонив глаза от источника света, пытаясь разглядеть за ним хоть что-то.
Где-то хлопнула дверь. Вслед за хлопком — с одной из верхних площадок послышался ровный, отчётливый шаг. Тяжёлый. В этот раз он не подстраивался под меня. У него был свой ритм. Я замер и тут же понял, что нарушаю собственное правило — стою. Стоять нельзя. Нужно двигаться, но ноги будто приросли к полу. Шаг сверху повторился. Потом ещё. Стоять было категорически нельзя. С трудом я начал пытаться передвигать ноги. Я сделал шаг. Тот сделал шаг. Я ускорился — ускорился и он.
22:41. Экран показался каким-то липким. Я рванулся к лифту. Кнопка моргнула и погасла, однако двери раскрылись. В зеркале лифта (помутневшем, рябом) я увидел себя — бледного, с порезанным пальцем. Открытая рана на большом пальце правой руки. Когда я успел порезаться? Я невольно поднял палец и посмотрел на него — крови не было. Посмотрел на отражение — кровь. Я опустил руку — в зеркале она осталась поднятой на секунду дольше, как картинка с задержкой. Голова кружилась.
Я выпрыгнул из лифта. Тут же — отчётливый шаг сверху. Тяжёлый. Ещё один. Я двинулся вниз. На нижней площадке дверь с 34-м номером была распахнута шире. Внутри виднелся тёмный коридор, в глубине которого горел слабый голубоватый свет. В этот раз я не стал останавливаться и рассматривать — пошёл дальше, прижимаясь к перилам.
На очередном третьем этаже стоял он. Я сначала подумал, что на этом этаже зеркало не там, где нужно, и это моё отражение. На нём была моя куртка, мои джинсы, мои ботинки. Даже складки на одежде совпадали. Между нами было лишь одно отличие — у него была перевязана правая кисть. Материя была чёрной от крови. Он держал руку прижатой к животу, видно было, что рана доставляет ему неудобство. Боль. Я видел боль на его — моём — лице. Теперь я заметил и ещё пару отличий: его лицо было бледнее моего, а глаза — гораздо темнее моих.
— Не останавливайся, — прошептал он.
Я послушался. Тут же шагнул на ступеньку и пошёл дальше, даже не оборачиваясь. Я лишь услышал, как он тихо повторил:
— Не останавливайся.
Я шёл и шёл, и на следующей площадке, где цифра «3» была чуть скошена, услышал, как за мной неторопливо ступают двое: он, мой двойник, и ещё кто-то, чей шаг был гораздо тяжелее.
Я шёл дальше — это единственное, что мне оставалось.
В какой-то момент всё для меня смешалось в непрерывный калейдоскоп: каракули мелом, рекламные флаеры, зеркала, мокрые отпечатки рук и ног. А ноги мои гудели, дыхание сбивалось. В голове крутилась одна и та же мысль: «Не останавливаться».
И угадайте что? Я остановился. Правда, не по своей воле, а потому что впереди на очередной площадке стоял он.
Тот самый. Мой двойник.
Он стоял у 34-й двери, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на меня спокойно.
— Ну, наконец-то, — сказал он моим голосом. — Я думал, ты не дойдёшь.
Я открыл рот, чтобы сказать хоть что-то, но слова застряли.
— Не бойся. Я такой же, как ты, — он усмехнулся, и усмешка была чужая, как будто мышцы лица не привыкли к ней. — Только раньше.
— Раньше? — выдавил я.
— Намного раньше. Я здесь застрял. Теперь ты — тоже.
Я шагнул ближе. Казалось, сам воздух между нами уплотнился.
— Как выбраться? — спросил я.
Он кивнул на ряды дверей, открывшихся за его спиной в проёме двери с 34-м номером.
— Надо найти правильную. Все остальные ведут не туда. Они заманивают.
— И где правильная?
— Я искал. Ищу до сих пор, — он поднял перевязанную руку. — У поиска есть своя цена.
Я хотел спросить ещё что-то, но сверху донёсся звук: тяжёлый шаг. Он раздался один раз, затем второй. Между шагами были долгие паузы, походившие на удары сердца великана.
Двойник вздрогнул.
— Оно близко, — прошептал он. — Не смотри на него. И не стой на месте.Двигайся.
Мы вместе вошли в коридор за дверью номер 34. Дверей в нём было бессчётное количество. Я пробовал все ручки подряд: первая — холодная, как лёд, из щели пахнуло сыростью. Вторая приоткрылась всего на пару сантиметров, но я увидел за ней кусок чужой квартиры: кухонный стол, тарелки, утварь, сидящая за столом семья. Они были неподвижны, как манекены. Их глаза смотрели сквозь меня, сквозь друг друга, не мигая. Я сразу же захлопнул дверь, слишком личная история.
Третья дверь вела в длинный коридор с водой по щиколотку. Петляя от стены до стены, ко мне плыло что-то тёмное, вытянутое. Я рванул ручку обратно.
— Не туда, — сказал двойник. — Это их ловушки.
Он говорил шёпотом, а сам всё оглядывался. Шаги сверху, тяжёлые, неторопливые, становились всё ближе.
— А «правильная» где? — почти закричал я.
— Да не знаю я! Если бы знал, меня бы здесь не было!
Я отступил. Он дышал часто, как зверь в клетке.
— Слушай, — сказал он тише. — Иногда она появляется. Дверь. Та самая. Её просто нужно найти и не упустить. Но не задерживайся, понял? Не думай долго. Если замешкаешься — Оно заметит.
Я кивнул.
В этот момент лампа под потолком мигнула и погасла. На секунду воцарилась тьма. Когда свет вернулся, двойник исчез. Осталась только тряпка, чёрная от пропитавшей её крови. Лежала она на полу у двери с 34-м номером.
Я замер, вслушиваясь. Тишина была липкая, как ловушка для мух. И вдруг — шаг. Прямо за спиной. Один, тяжёлый, уверенный.
Обернуться я не решился.
И, наконец, я понял: всё это время Оно шло за мной. Только раньше — тихо. А теперь решило, что я готов его услышать. Оно всегда было рядом.
Я шёл дальше, и шаги за спиной шли со мной. Иногда ближе, иногда дальше. Иногда казалось, что идущих двое: один грузный, второй — лёгкий, скользящий. Останавливаться было нельзя.
И снова я был на площадке с номером «3». Но теперь было иначе: все двери стояли распахнутыми настежь.
Изнутри квартиры 34 тянуло холодом и влажностью. Там был коридор, длинный, слишком длинный для квартиры. В конце горел свет — слабый, колеблющийся, как от свечи.
Рядом — чёрная металлическая дверь, которой раньше не было. Она выглядела чуждой этому пространству, будто вырезанной и вставленной в эту парадную из другого места. На ней не было замка, только круглое отверстие вместо глазка. Изнутри сочился тёплый воздух, пахнущий железом и гарью.
Я замер между двумя дверями.
Шаги за спиной стали ближе. Тяжёлые. Я почти чувствовал, как от каждого такого шага дрожит пол.
В голове мелькнула мысль: «Выбери».
Сперва я шагнул к двери 34. Свет внутри дрогнул, словно ждал моего решения. Я заглянул — и увидел там лестничную площадку. Ту самую, со стенами в детских рисунках и рекламами пиццы на дверях. Только теперь на каждой двери была моя фамилия. Много раз. Разные варианты написания, даже с ошибками.
Я отступил, задыхаясь.
Затем я посмотрел на металлическую дверь. Она приоткрылась сама, в полной тишине, без скрипа. За ней — тоже лестничный пролёт. Но весь в ржавчине. Ступени крошились, стены обтекали красной жидкостью, а с потолка свисали железные цепи. В глубине я различил силуэт. Массивный. Грузный. Какой-то лохматый. Он стоял, не двигаясь, и ждал.
Я зажмурился. Прошла вечность.
Когда же я, наконец, открыл глаза, обе двери были закрыты. Просто закрыты, как раньше. Только шаги за спиной приближались.
Я бросился вверх по лестнице. Один пролёт. «3». Ещё один. «3». Лампы гасли, теперь мне оставался только холодный свет снизу — из узкой щели двери 34.
Слишком темно наверху. Я побежал вниз. Один пролёт. «3». Два. «3». А в груди стучало так, что рёбра дрожали.
На очередной площадке я увидел почтовый ящик, приоткрытый.
«Почтовый ящик? На третьем этаже?»
Внутри — газета. Я вытащил её. Бумага была влажная, буквы поплыли, но дату я разглядел. 1991 год.
Газета выпала из рук.
Я понял, что хожу здесь не первый. И не второй. Что этот этаж копит тех, кто задержался. Кто заблудился. Мало кто способен выйти из этого состояния своими силами. А рядом никого. Только Оно.
Шаги были рядом. Совсем рядом.
Я бросился к двери 34, толкнул её плечом. Она поддалась. За ней была тьма. Совсем чёрная, как будто я шагнул в пустоту.
Дверь захлопнулась за спиной с тихим щелчком.
Я оглянулся — и увидел лестницу. Та же площадка. «3».
Только теперь на стене под надписью мелом «НЕ СТОЙ» кто-то аккуратно добавил:
«Я ЗДЕСЬ».
Почерк был мой, а у двери 34 меня ждал серый кот с ломаным ухом.