Глава 1. Белое безмолвие
Тайга не любит чужаков. Но и своих она не всегда жалует.
Григорий остановился, чтобы перевести дух. Пар вырвался изо рта густым облаком и тут же осел инеем на бороду.
Он был далеко. Неприлично далеко от жилья.
Верховья реки Казыр — места дикие, глухие. Сюда редко забредают даже опытные промысловики. Слишком сложный рельеф: скальники, буреломы, непроходимые мари.
Но Григория вел азарт. В этом году соболь ушел на дальние кордоны, и, чтобы выполнить план, приходилось лезть к черту на рога.
Он посмотрел на небо.
Оно не предвещало ничего хорошего. Еще утром синее и звонкое, сейчас оно налилось свинцовой тяжестью. Солнце исчезло, словно растворилось в мутной пелене. Воздух стал плотным, влажным.
Запахло снегом. Большим снегом.
— Быть бурану, — прохрипел Григорий, вытирая нос варежкой.
До его зимовья было километров пятнадцать. По хорошей погоде — полдня ходу. Но если накроет здесь, на перевале, в белой мгле... можно кружить до весны и не найти дорогу.
Нужно было искать укрытие. Переждать.
Григорий поправил лямки тяжёлого брезентового рюкзака. Старый, пропитанный воском и костровым дымом брезент привычно давил на плечи. Снаряжение у него было надёжное, проверенное годами: суконная куртка, подбитая байкой, да крепкие меховые унты на ногах. В таких никакой мороз не страшен — олений мех греет, нога дышит, ход мягкий. За плечом привычно покачивалась верная вертикалка — старая двустволка с тёмным ореховым прикладом. Григорий знал её характер: бой резкий, прикладистость идеальная. Он не боялся мороза. Он боялся потерять ориентиры в белой мгле.
Он двинулся вниз, в распадок, надеясь найти густой ельник, чтобы развести нодью и пересидеть непогоду.
Широкие охотничьи лыжи мягко шуршали, разглаживая сухой снег. Идти на них было легко, они не проваливались даже в глубоком пухляке.
Вдруг его взгляд зацепился за странность.
Среди хаоса валежника и бурелома виднелась... линия.
Едва заметная, присыпанная снегом, но явно рукотворная просека.
Григорий подошёл ближе.
На стволе старой лиственницы был затёс.
Не свежий, жёлтый, а старый, потемневший от времени, заплывший смолой. Ему было лет тридцать, не меньше. Но кто-то заботливо обновил его — счистил мох, чтобы метку было видно.
— Интересно... — пробормотал Григорий. — Геологи? Вряд ли. Они бы просеку рубили широко. Беглые?
Он двинулся по меткам.
Тропа была странной. Она не шла напрямик, как ходят звери или уставшие люди. Она петляла, обходя сложные места, ныряла под нависшие ветки. Видно было, что тот, кто её прокладывал, знал этот лес как свои пять пальцев и берёг силы.
А ещё... тропа была чистой.
Ни одной упавшей ветки поперёк пути. Кто-то убирал их. Кто-то ухаживал за этой стёжкой в сердце глухомани.
Ветер усилился. Первые жёсткие снежинки ударили по лицу. Началось.
Григорий прибавил шагу. Тропа вела вниз, в укрытую от ветров котловину.
Через полчаса лес расступился.
Григорий замер, не веря своим глазам.
Перед ним, на небольшой поляне, окружённой вековыми кедрами, стоял дом.
Не временное охотничье зимовье — низкое, с плоской крышей и крошечным окном.
Это была Изба.
Настоящая, срубленная «в чашу» из огромных брёвен. С высокой двускатной крышей, на которой ветер уже оголил края старого, потемневшего железа. С крылечком. Из трубы шёл ровный, уютный дымок, пахнущий берёзой.
А окна... На окнах висели белые занавески.
В трёхстах километрах от ближайшего посёлка.
Григорий стянул шапку, стряхнул снег.
Ему показалось, что он попал в сказку. Или замёрз и видит галлюцинации.
Но запах дыма был реальным. И лай собаки — звонкий, не злобный, а предупреждающий — тоже был реальным.
Из будки, сколоченной из толстых досок, вылез лохматый пёс неопределённой породы.
— Тихо, Туман, тихо! — раздался голос с крыльца.
Дверь отворилась.
На порог вышла женщина.
Маленькая, сухонькая, закутанная в пуховую шаль. На ней была длинная тёмная юбка и стёганая душегрейка.
В руках она держала не ружье, а метлу.
Она смотрела на Григория спокойно, без страха и удивления. Словно ждала его.
— Ну, здравствуй, путник, — голос у неё был не старческий, а звонкий, молодой. — Вовремя ты. Буран идёт. Заходи, не выстужай тепло.
Глава 2. Терем в глуши
Григорий шагнул через высокий порог и сразу окунулся в тепло.
Это было не душное тепло городской квартиры, а живое, печное дыхание, пахнущее сухой березой, хлебом и чабрецом.
Он аккуратно притворил за собой обитую войлоком дверь, отсекая вой пурги.
Внутри было полутемно. Свет давала только лампада в красном углу, под потемневшими от времени иконами, да открытая дверца печки, откуда плясали оранжевые отсветы.
— Раздевайся, мил человек, — хозяйка кивнула на вешалку из лосиных рогов. — Одежда у тебя справная, но мокрая. Снег-то налип.
Григорий стянул с плеч тяжелый брезентовый рюкзак, поставил его в угол. Снял шапку, стряхнул иней. Расстегнул куртку.
Потом сел на лавку, стянул с ног тяжелые унты. Ноги сразу благодарно загудели, освободившись от груза.
— Спасибо, мать, — сказал он, оглядываясь. — Не ждал я, что в такой глуши жилье встречу. Думал, ночевать под кедром придется.
— Под кедром нынче холодно, — она подошла к печи, звякнула ухватом. — Бог привел.
Григорий осмотрелся.
Изба была удивительная. Чистота — невероятная. Пол, выскобленный ножом до желтизны, был застелен домоткаными половичками — яркими, полосатыми. На окнах — белые занавески с вышивкой.
В центре стояла Русская печь. Не буржуйка, не железная бочка, а настоящая, беленая печь с лежанкой. Она занимала полдома, и была сердцем этого мира.
На лавке у печи сидел огромный, пушистый кот. Серый, как дым, с зелеными глазами. Он смотрел на гостя не мигая, но не убегал.
— Это Васька, — представила хозяйка. — Хозяин в доме. А меня Анисьей звать.
— Григорий.
Анисья двигалась на удивление легко для своих лет. Ей было за семьдесят, лицо исчерчено морщинами, как карта рек, но спина прямая. Руки сухие, жилистые, привычные к работе.
Она накрывала на стол.
Без суеты, без лишних вопросов «кто ты» и «откуда». В тайге первый закон — сначала накорми, согрей, а потом расспрашивай.
На столе появилась глиняная миска с квашеной капустой, вареная картошка (откуда картошка в лесу зимой? Значит, подпол хороший) и ломоть хлеба.
Хлеб был свой. Пышный, ноздреватый, с хрустящей корочкой.
— Ешь, Григорий, — она поставила перед ним кружку с травяным чаем. — Чай с душицей и смородиной. Силу дает.
Григорий ел, и ему казалось, что вкуснее он в жизни ничего не пробовал. Тепло растекалось по жилам, прогоняя усталость.
Снаружи, за толстыми бревнами стен, бесновалась вьюга. Ветер бился в углы, выл в трубе, швырял снег в маленькие оконца.
Но здесь, внутри, время словно остановилось.
— Давно ты здесь... одна? — спросил Григорий, допив чай.
Анисья села напротив, сложив руки на коленях. В свете лампады ее лицо казалось ликом с иконы. Строгим и спокойным.
— Сорок лет, почитай, — тихо сказала она. — Как мужа схоронила, так и живу.
— И не страшно?
Она улыбнулась. Улыбка коснулась только уголков глаз.
— А чего бояться? Лес не город. Лес честный. Зверь просто так не тронет, если ты его не обидишь. А людей... Людей здесь нет. От людей все беды, Григорий.
Она помолчала, слушая вой ветра.
— Ты спи. Вон, на печи место есть, тулуп я постелила. Утро вечера мудренее. Пурга надолго легла, дня на три. Успеем наговориться.
Григорий не стал спорить. Глаза слипались.
Он забрался на теплую лежанку. Зарылся лицом в овчинный тулуп, пахнущий дымком.
Кот Васька мягко прыгнул к нему в ноги, свернулся клубком и замурчал. Тр-р-р... Тр-р-р...
Под этот звук, под треск дров и запах трав, Григорий провалился в глубокий, спокойный сон, которого у него не было уже много лет.
Глава 3. Житие-бытие
Утро пришло не со светом — окна были наглухо залеплены снегом, в избе царил уютный полумрак. Утро пришло с запахом.
Григорий открыл глаза и вдохнул.
Пахло так, как пахло в глубоком детстве, в деревне у бабушки. Горячим тестом, топлёным молоком и распаренным берёзовым веником.
Он лежал на тёплой печи, укрытый тулупом. Спина, измученная вчерашним переходом, прошла. Тело налилось ленивой, сытой тяжестью. Спускаться не хотелось.
— Проснулся, соколик? — раздался снизу голос Анисьи. — Слезай, ополоснись. Вода в рукомойнике тёплая.
Григорий крякнул, спустил ноги с лежанки.
Васька, серый кот, спавший у него в ногах, недовольно мявкнул, потянулся и спрыгнул на пол, мягко стукнув лапами.
В избе кипела жизнь. Тихая, размеренная жизнь отшельницы.
Анисья уже хлопотала у печи. Она орудовала тяжёлым ухватом, вытаскивая из огненного зева чугунок.
Григорий заметил, как она это делает.
Она не подняла чугунок рывком, как сделал бы молодой. Она подцепила его, упёрла черенок ухвата в бедро и, морщась, перенеся вес тела назад, выволокла посудину на шесток. Потом замерла на секунду, держась рукой за поясницу. Выдохнула.
«Тяжело ей, — отметил про себя Григорий. — Ох, тяжело. Годы берут своё, как ни крепись».
— Давай помогу, мать, — он быстро спустился, подхватил чугунок. — Куда ставить?
— На стол ставь, на дощечку. Спасибо.
В чугунке была каша. Пшённая, жёлтая, с маслом, томлёная в печи всю ночь. Каждая крупинка отдельно.
Рядом стояла крынка с молоком.
— Коза у меня, — перехватила она его взгляд. — Белкой звать. В стайке стоит, через сени. Характер вредный, но молоко даёт исправно. Пока она жива — и я жива.
Они завтракали неспешно.
За окном бушевала стихия. Сруб иногда вздрагивал от порывов ветра, словно огромный зверь чесал бок о стену. Где-то наверху, на чердаке, что-то гулко хлопало.
— Железо на крыше отошло, — вздохнула Анисья, глядя в потолок. — Третий год хлопает. Гвозди вылезли, а залезть приколотить — ноги не те. Боюсь, сорвёт ветром лист, потечёт весной.
Григорий жевал хлеб, слушая её.
Его взгляд профессионально сканировал избу.
С первого взгляда всё казалось идеальным. Но теперь, присмотревшись, он видел следы времени и одиночества.
Половица у порога прогнила и опасно прогибалась. Дверца подпола висела на одной кожаной петле. В углу, где стояли иконы, по бревну тянулся тёмный потёк — значит, крыша и там худая.
Дрова у печки были... странные. Не колотые поленья, а просто сучья, ветки, какой-то хворост. То, что старуха могла наломать руками или найти рядом с домом. Хороших, жарких плах не было.
— А дрова где берёшь, Анисья? — спросил он.
— Да вон, валежник собираю. Лес-то рядом. Летом натаскаю, зимой жгу.
— А берёза? Лиственница?
— Ох, милок... — она грустно улыбнулась. — Мне лиственницу не свалить. Пила-то есть, двуручная, да одной ей несподручно. А топор тяжёлый. Вот и топлюсь, чем Бог пошлёт. Осина да ельник. Прогорает быстро, тепла мало, зато дыма много.
Григорий допил молоко. Вытер усы.
Он посмотрел на свои крепкие руки. Посмотрел на сгорбленную фигурку хозяйки, которая наливала воду в таз, чтобы помыть посуду.
Он понял, почему буран загнал его именно сюда.
Не для того, чтобы спастись самому.
А для того, чтобы продлить жизнь этому дому.
Если не заготовить нормальных дров и не починить крышу — эту зиму она может не пережить. Завалит снегом, выстудит избу, и найдёт её весной какой-нибудь залётный охотник...
Григорий встал. Подошёл к окну, подышал на стекло, пытаясь разглядеть улицу.
Там было белое молоко. Метёт.
— Надолго это, — сказал он уверенно. — Дня на три, не меньше.
— Живи, — просто ответила Анисья. — Места хватит. Еды припасено. А вдвоём и буран короче.
— Я не просто жить буду, мать.
Он повернулся к ней.
— Инструмент у тебя есть? Топор нормальный, гвозди, скобель?
— В сенях ларь стоит, там мужнино добро. Я уж и забыла, что там лежит. А тебе зачем?
Григорий засучил рукава свитера.
— Негоже, когда в доме мужик есть, а крыша хлопает. Сейчас позавтракали — и за дело. Ты мне, Анисья, покажи, где у тебя сушины стоят поближе. Нам с тобой дрова нужны. Настоящие.
В глазах старушки что-то дрогнуло. Она отвернулась к иконам, перекрестилась мелкой щепотью.
— Спаси Христос... — шепнула она. — А я уж думала, эту зиму на хворосте дрожать буду.
Васька, сидевший на лавке, громко зевнул и спрыгнул на пол. Он подошёл к Григорию и потёрся боком о его ногу.
Приняли.
Глава 4. Мужская работа
Буран за стенами не утихал, но Григорию было не до него.
Он нашёл в сенях старый верстак. Там, в пыли и паутине, лежал инструмент покойного мужа Анисьи.
Инструмент был хороший, «дореволюционного» качества. Топор из звенящей стали, кованый, тяжёлый. Двуручная пила «Дружба-2» с крупным зубом. Скобель, стамески.
Но всё это покрылось рыжим налётом ржавчины, затупилось. Хозяйка этим не пользовалась — сил не хватало.
Григорий начал с главного.
Он нашёл брусок-оселок, плюнул на него и принялся править топор.
Вжик... Вжик...
Звук был медитативным. Ржавчина сходила, обнажая светлую, хищную полоску металла. Через полчаса топор уже брил волос на предплечье.
— Ну вот, — Григорий подкинул его в руке. — Другое дело. Теперь и повоевать можно.
Выходить в лес было нельзя — с ног сбивало. Но Григорий приметил, что прямо за избой, у самого дровяника, стоит огромная сухая лиственница. Она погибла давно, кора облетела, ствол высох до звона.
— Анисья! — крикнул он в избу. — Я за дровами. Не пугайся, если шуметь буду.
Он накинул куртку, надвинул шапку поглубже и вышел в белую круговерть.
Ветер ударил в грудь, пытаясь опрокинуть.
Григорий подошёл к сушине. Постучал обухом. Дерево отозвалось гулко, как барабан. Сухое, каменное. Жара от него будет — как от угля.
Он размахнулся.
Первый удар! Щепа брызнула в разные стороны.
Работа согревала лучше печки. Мышцы, застоявшиеся без дела, радовались нагрузке. Топор входил в дерево глубоко, с сочным хрястом.
Через двадцать минут великан дрогнул, заскрипел и с шумом рухнул в сугроб, подняв облако снежной пыли.
Григорий тут же, не давая себе остыть, обрубил сучья.
Распилил ствол на чурбаки.
Потом перетаскал их под навес, где не мела пурга.
И началась колка.
Это была самая красивая часть работы. Григорий ставил чурбак, примеривался. Короткий замах, удар — и полено с треском разлеталось надвое, открывая желтую, пахнущую смолой сердцевину.
Запах свежей древесины перебил запах прели.
Гора дров росла. Это были не гнилые осиновые палки, а настоящие, жаркие плахи, которых хватит на долгие зимние ночи.
Закончив с дровами, он, отряхиваясь, зашёл в избу.
Анисья сидела у окна, перебирала ягоду. Она посмотрела на него с немым удивлением.
— Ты, Григорий, за полдня сделал то, на что у меня год уходил, — тихо сказала она.
— Руки помнят, мать.
Он не сел отдыхать.
Взял молоток и гвозди (тоже нашёл в ларе).
Прибил ту самую скрипучую половицу у порога. Подтесал рубанком дверь, которая плохо закрывалась и выстужала сени. Поправил петли на дверце подпола.
В доме менялся звук.
Исчезли скрипы, сквозняки перестали гулять по полу. Изба словно подтянулась, расправила плечи, почувствовав хозяйскую руку.
Вечером, когда стемнело, Григорий занёс охапку новых дров.
Он открыл топку и закинул лиственницу.
Огонь загудел ровно, мощно. Тепло пошло другое — плотное, жаркое.
— Вот теперь перезимуем, — сказал он, вытирая руки тряпицей.
Анисья смотрела на огонь. В уголках её глаз блеснули слёзы.
— Я уж и забыла, как это... — прошептала она. — Когда в доме надёжно. Спасибо тебе. Бог тебя послал, не иначе.
Григорий сел на лавку, вытянул гудящие ноги.
Он чувствовал приятную усталость. Не ту, злую, когда ты убегаешь от смерти, а добрую, созидательную.
На столе дымилась картошка, а Васька, наглый кот, уже примеривался прыгнуть ему на колени.
За окном всё так же выла вьюга, но теперь этот вой был не страшен. Он был где-то там, в другом мире. А здесь был мир, который Григорий починил своими руками.
Глава 5. Исповедь
Вечер в избе — время откровений.
Когда за окном стеной стоит чёрная, воющая тьма, а внутри теплится огонёк лампады, люди становятся ближе.
Григорий и Анисья пили чай.
На столе стояла вазочка с сушёной черникой и мёд в сотах.
Григорий смотрел на хозяйку. В полумраке морщины на её лице разгладились, она казалась моложе. Но в глазах застыла вековая, глубокая печаль.
— Скажи, Анисья, — тихо спросил он, нарушая тишину. — Неужто не тянет к людям? Там ведь сейчас полегче. Свет, врачи, магазины. Пенсию бы получала. Зачем ты себя здесь заживо похоронила?
Анисья поставила кружку. Погладила кота, который спал на краю стола.
— Заживо? — переспросила она с лёгкой улыбкой. — Нет, Григорий. Это я там, в миру, мёртвая была. А здесь я живая.
Она поправила платок.
— Мы с мужем, Иваном, сюда в восьмидесятом пришли. Не от хорошей жизни бежали. Сына мы потеряли. Маленького. Болел сильно, а врачи... — она махнула рукой, и этот жест был страшнее проклятий. — Не спасли. И город стал нам как клетка. Стены давили. Люди шумят, бегут, суетятся, а зачем бегут — сами не знают. Душно нам стало. Иван сказал: «Уйдём, Анисья. В тайге Бог ближе. Там утешимся».
Она посмотрела на тёмное окно.
— Мы этот дом вдвоём рубили. Каждое брёвнышко на своём горбу таскали. Тяжело было, врать не буду. Первую зиму чуть не помёрли с голоду. Но зато... Душа оттаяла. Просыпаешься — и тишина. Птицы поют. Вода в ручье чистая, как слеза. И никого. Ни злобы, ни зависти.
— А Иван? — спросил Григорий. — Что с ним случилось?
Анисья опустила глаза.
— Тайга забрала. Пятнадцать лет назад. Пошёл кедр валить, на доски. Опытный был, сильный. А тут... ветром вершину крутануло, не успел отскочить.
Голос её не дрожал. Видно было, что слёзы по этому поводу давно выплаканы.
— Я его нашла. Сама на саночках домой привезла. Сама могилу копала. Вон там, на пригорке, под тремя соснами. Крест поставила.
В избе повисла тишина. Григорий представил эту картину: маленькая женщина посреди бесконечной зимы, долбящая мёрзлую землю, чтобы похоронить любимого. От такой силы духа мороз по коже шёл.
— Вот ты говоришь — уезжай, — продолжила она. — А как я его оставлю? Он же здесь. Каждый куст, каждая доска его руки помнит. Я с ним разговариваю. Утром выйду — поздороваюсь. Вечером — спокойной ночи пожелаю. Если я уеду, могила травой зарастёт. Кто к нему придёт? Медведь?
Она подняла на Григория ясные, сухие глаза.
— Нет, милок. Мой дом здесь. И срок мой здесь выйдет. Я не одна. Со мной Бог, со мной Иван, да вот, — она кивнула на кота, — Василий. Нам хватает.
Григорий молчал.
Все его аргументы про «цивилизацию» и «комфорт» рассыпались в прах. Перед ним сидел человек, который нашёл то, что многие ищут всю жизнь и не находят. Покой.
— Прости, мать, — сказал он, склонив голову. — Глупость спросил.
— Ничего, — она улыбнулась. — Ты человек добрый, я вижу. Переживаешь. Это хорошо. Редкость нынче — сердце неравнодушное.
Снаружи ветер вдруг стих. Резко, словно кто-то выключил рубильник.
— Улеглась погода, — сказала Анисья, прислушиваясь. — Завтра ясно будет.
Но в её голосе прозвучала тревога.
— Что такое? — напрягся Григорий.
— Тихо стало. Слишком тихо. Собака в будке молчит.
Анисья задула лампаду, оставив только свет из печи.
— Не к добру эта тишина, Григорий. Зверь в такую погоду к жилью жмётся. Голодный зверь.
В этот момент Туман, пёс на улице, коротко, испуганно тявкнул и замолчал, звякнув цепью. Будто спрятался в будку.
Григорий медленно встал, потянулся к своей двустволке, висевшей на стене. Идиллия закончилась. Тайга напоминала, что она — не только храм, но и место охоты.
Глава 6. Гость из леса
Григорий одним движением погасил свечу. В избе стало темно, только красные угли в печи давали слабый отсвет.
Он шагнул к окну, протёр пальцем проталину в ледяном узоре на стекле.
На улице, залитой мертвенным лунным светом (буран разогнал тучи), было тихо. Слишком тихо.
Собака Туман не лаяла. Пёс забился в самую глубь будки и не показывал носа. Это был верный знак: пришёл Хозяин. Тот, кого боятся все.
Вдруг тишину разорвал звук.
Скри-и-и-ип... ХРЯСЬ!
Звук доносился со стороны стайки — небольшого бревенчатого сарая, пристроенного к сеням, где жила коза Белка.
— Господи... — ахнула Анисья, прижав руки к груди. — Белка там! Он же её задерёт!
Она рванулась было к двери, но Григорий перехватил её жёсткой рукой.
— Стоять! — шикнул он. — Куда?! Жить надоело?
— Там кормилица моя!
— Тише, мать. Если выйдешь — он и тебя, и козу положит.
Григорий прижался ухом к двери, ведущей в сени.
Стайка была пристроена вплотную. Через стену было слышно, как кто-то огромный и сильный пытается оторвать доски обшивки.
Тяжёлое, сиплое дыхание. Фырканье. Звук когтей, скребущих по промороженному дереву.
Там, внутри сарая, в панике билась коза, стуча копытцами.
— Шатун, — констатировал Григорий. — Пришёл на запах тёплого жилья. Голодный, как чёрт.
Он начал быстро, по-военному одеваться.
Свитер, суконка. Шапку натянул плотно.
Проверил ружьё. В оба ствола вогнал тяжёлые свинцовые пули — накоротке против шатуна только они и спасут. Мягко щёлкнул колодкой, закрывая стволы.
— Слушай меня, Анисья, — сказал он, глядя ей в глаза. — Дверь запри за мной на засов. И что бы ни случилось — не открывай. Поняла? Даже если я кричать буду — не открывай, пока мой голос спокойно не услышишь.
Старушка кивнула, крестясь дрожащей рукой.
— Спаси и сохрани... Григорий, будь осторожен. Он же бешеный.
Григорий глубоко вдохнул.
Выходить в ночь против шатуна — это лотерея. В темноте у зверя преимущество. Но выбора не было. Если медведь взломает стайку и почувствует кровь, он озвереет окончательно. Разнесёт сарай, а потом примется за избу. Шатуны часто выламывают двери и окна, чтобы добраться до людей.
Его нужно остановить сейчас.
Григорий бесшумно отодвинул засов.
Толкнул дверь.
Холод обжёг лицо.
Он шагнул на крыльцо, сразу уходя влево, в тень, прижимаясь спиной к стене дома.
Картина открылась жуткая.
У стены стайки, в пятне лунного света, стояла гора меха.
Медведь был огромный, худой (шкура висела складками), грязный. Шерсть на боках свалялась в ледяные колтуны.
Он стоял на задних лапах, упираясь передними в крышу сарая, и методично, с ужасающей силой, отрывал кровельные доски. Гвозди визжали, вылетая из гнилого дерева.
Зверь знал, что добыча внутри. Он не рычал, он работал. Тяжело, с хрипом.
Ветер дул от медведя к Григорию. Зверь его пока не чуял, увлечённый козой.
Григорий поднял карабин.
Дистанция — десять метров. Промахнуться невозможно. Но убить шатуна с одного выстрела трудно — у него адреналина столько, что он с пробитым сердцем может пробежать сто метров и порвать обидчика.
Нужно бить в голову или позвоночник.
Медведь вдруг замер.
Он опустился на четыре лапы. Повернул тяжёлую, лобастую голову.
Маленькие глазки сверкнули красным.
Он почуял. Или услышал щелчок предохранителя.
Зверь развернулся всем корпусом к человеку.
В лунном свете Григорий увидел его оскал. Жёлтые клыки, пена на губах.
— Ну привет, — выдохнул охотник.
Медведь не стал пугать. Не встал в позу.
Он просто сорвался с места в карьер.
Бурая торпеда весом в триста килограммов полетела на крыльцо. Мгновенно. Молча.
Григорий поймал мушкой лоб зверя. Палец нажал на первый спуск. Верхний ствол рявкнул, выплюнув пулю и облако пороховых газов. Медведь споткнулся, но по инерции летел вперёд. Григорий, не опуская ружья, тут же дожал второй курок — нижний ствол бабахнул следом, впечатывая вторую пулю точно в цель.
Глава 7. Выстрел ради жизни
Два выстрела слились в один раскатистый грохот.
Туша медведя, получив двойной удар свинцом, клюнула носом, перекувырнулась через голову и с хрустом врезалась в ступени крыльца, сбив старый скребок.
Изба вздрогнула от удара.
Наступила тишина.
Григорий стоял с пустым ружьём.
В трёх метрах от него в снегу билась в агонии гора мышц. Медведь хрипел, скрёб когтями наст, пытаясь подняться. Задние лапы ещё толкали тело вперёд, к человеку.
— Чёрт... — выдохнул Григорий.
В стволах пусто. Если он сейчас встанет...
Руки, которые секунду назад были твёрдыми, вдруг стали ватными.
Григорий рванул рычаг запирания. Ружьё переломилось.
Эжекторы сработали чётко — две дымящиеся гильзы вылетели через плечо в снег.
Пальцы лихорадочно шарили по патронташу. Патрон... где патрон?!
Вот он.
Он загнал один патрон в верхний ствол. Второй уронил в снег. Чёрт с ним!
Захлопнул ружьё.
Вскинул.
Но стрелять уже не пришлось.
Медведь вытянулся, дрогнул всем телом и обмяк. Из пасти вырвался последний, долгий сиплый выдох, превратившийся в облако пара. Красная пена окрасила снег.
Зверь дошёл.
Только теперь Григорий опустил приклад. Колени подогнулись, и он присел на перила крыльца, чувствуя, как по спине течёт холодный пот.
Сердце колотилось где-то в горле.
— Готов... — прошептал он.
В наступившей тишине было слышно только, как стучит сердце в висках. Тук-тук-тук. Руки, которые только что держали оружие как влитые, вдруг начали мелко дрожать. Это выходил адреналин.
Из будки высунул нос Туман. Пёс, почуяв смерть врага, осмелел. Он выскочил, подбежал к туше, вздыбил шерсть и захлебнулся яростным лаем, кусая мертвого медведя за ляжку.
— Цыц! — осадил его Григорий. — Где ж ты раньше был, герой?
Дверь избы распахнулась.
На порог выскочила Анисья. В одной рубахе, босиком, с керосиновой лампой в руке.
— Григорий?! Живой?!
Она светила лампой в темноту, глаза были полны ужаса.
— Живой, мать. Живой. Зайди в дом, простудишься!
— А он?
— Всё. Отвоевал своё.
Григорий подошел к медведю. Огромный. Шкура висит мешком — жира нет совсем. Одни жилы и кости. Старый самец, зубы сточены. Видно, не нагулял жира с осени, вот и пошел искать легкой добычи.
— Бедный... — неожиданно сказал Григорий. — Голод не тетка. Прости, брат. Или ты нас, или мы тебя.
Анисья, накинув шаль и сунув ноги в валенки, уже бежала к стайке.
— Белка! Белочка!
Она распахнула дверь сарая.
Коза, живая и невредимая, жалась в угол. Она мекала, тряслась, но была цела. Медведь успел оторвать только пару верхних досок обшивки, внутрь залезть не успел.
Анисья обняла козу за шею, гладила, шептала что-то ласковое. Потом повернулась к Григорию.
Она подошла к нему и низко, в пояс, поклонилась.
— Спаситель ты наш. Век бога молить буду. Кабы не ты... раскатал бы он нас по бревнышку.
— Ладно тебе, — смутился Григорий. — Дело житейское. Тайга.
Он посмотрел на тушу.
— Свежевать надо, пока теплый. Иначе к утру закоченеет — топором не разрубишь. А мясо собаке сгодится, да и шкура, хоть и плохая, на подстилки пойдет.
— Я помогу, — твердо сказала Анисья. — Я свет подержу.
Остаток ночи они провели на морозе. Григорий работал ножом, умело снимая шкуру. Анисья держала лампу, и в ее свете пар от горячего мяса поднимался к звездам, которые наконец проглянули сквозь тучи.
Буран закончился. И страх ушел.
Осталась только суровая правда жизни: смерть одного дает жизнь другим.
Глава 8. Прощание
Утро выдалось ослепительным.
Тайга стояла умытая снегом, торжественная. Кедры, освободившись от тяжести бурана, расправили ветви. Небо было таким синим, что резало глаза.
Григорий закончил возиться с тушей медведя. Мясо он порубил на куски и сложил в лабаз — на высокий настил, где его не достанут мыши. Шкуру, тяжёлую и промёрзшую, растянул на стене сарая.
— Вот тебе, мать, и запас, — сказал он, оттирая руки снегом. — Собаке на всю зиму хватит, да и сама не брезгуй. Медвежатина — мясо сильное, от всех болезней.
Анисья стояла на крыльце. Она смотрела на Григория долгим, внимательным взглядом.
— Григорий, — позвала она.
Он подошёл.
— Собираешься?
— Пора, Анисья. Погода дала «окно», надо идти. У меня путики не проверены, да и в поселке, поди, потеряли.
Он помолчал, подбирая слова.
— Послушай меня. Не дело это — одной здесь зимовать. Годы не те. Давай я за тобой через неделю на снегоходе приеду? Вывезу. В поселке дом найдём, люди помогут. Нельзя так рисковать. Сегодня я оказался рядом, а завтра?
Старушка улыбнулась. Она поправила выбившийся из-под платка седой локон.
— Спасибо тебе за заботу, сынок. Но нет.
— Почему? Замёрзнешь ведь. Или заболеешь.
— А в поселке я от тоски сгорю, — твёрдо сказала она. — Здесь я хозяйка. Здесь Иван мой, здесь жизнь моя. А там я кто буду? Старуха приживалка? Нет. У дерева корни здесь. Если пересадить — засохнет.
Она положила сухую ладонь ему на рукав.
— Не бойся за меня. Я теперь богатая. Дрова есть, мясо есть, крыша не течёт. Бог милостив. Перезимую.
Григорий вздохнул. Он понимал: спорить бесполезно. Есть люди, которые срослись с тайгой намертво. Оторвать их можно только с кровью.
Он пошёл в избу собираться.
Вытряхнул из своего рюкзака почти всё.
На стол легли пачки патронов (к старому ружью мужа подошли), три коробка спичек, пакет с солью, банка сгущёнки (его НЗ), запасные шерстяные носки.
— Не возьму, — начала было Анисья.
— Возьмёшь, — отрезал Григорий. — Это не подарок. Это закон. Я у тебя жил, ел, спал. Должен платить.
Он оставил ей и свой хороший охотничий нож.
— Твой-то совсем сточился. А этим и лучину щепать, и шкуру править сподручно.
Анисья ушла в чулан и вернулась с берестяным туеском.
— Тогда и ты возьми. Здесь ягода сушёная, да травы лечебные. Зверобой, золотой корень. Будешь пить — меня вспоминать.
Они вышли на крыльцо.
Пёс Туман подошёл к Григорию, ткнулся мокрым носом в ладонь. Григорий потрепал его по холке.
— Береги хозяйку, пёс. Ты теперь за старшего.
Он встал на лыжи. Рюкзак за спиной был лёгким, почти невесомым.
— Ну, бывай, Анисья. Не поминай лихом.
— Храни тебя Господь, Григорий. Иди с Богом.
Он оттолкнулся палками и заскользил по искрящемуся насту.
Обернулся он только один раз, на перевале.
Маленькая фигурка всё ещё стояла на крыльце, а из трубы в синее небо поднимался ровный столбик дыма.
Дом жил.
Глава 9 (Эпилог). Свет в окне. Прошёл год.
Следующей зимой Григорий снова оказался в тех краях. Он не пошёл туда специально — крюк был большой, да и дела не пускали.
Но однажды, пролетая на «вертушке» с геологами (попросился попутно до дальнего кордона), он попросил пилота:
— Командир, возьми правее, над Казыром. Глянуть кое-что надо.
Вертолёт сделал круг над знакомым распадком.
Тайга внизу лежала белым, безмолвным морем.
Григорий прижался лбом к иллюминатору. Сердце колотилось. «А вдруг пусто? Вдруг замело?»
И он увидел.
Среди заснеженных кедров, на маленькой поляне, стояла изба.
Тропинки были расчищены — ровные, аккуратные стёжки от дома к стайке, от стайки к дровянику.
А из трубы шёл дым.
Серый, живой дымок.
— Жива... — выдохнул Григорий, и улыбка сама собой расплылась по лицу. — Жива, Марья-Искусница.
Он представил, как она сейчас достает из печи хлеб, как кот Васька жмурится на лавке, как трещат в топке его, Григория, дрова.
В этом огромном, холодном, равнодушном мире был маленький островок тепла, который не сдался.
Вертолёт выровнял курс и ушёл за перевал.
Григорий знал: он вряд ли ещё когда-то увидит её. Но теперь, ночуя в лесу, он будет знать, что где-то там, в верховьях Казыра, светится окошко.
И от этого знания тайга становилась не такой уж и страшной.