Автор рассказа: MysticalBook
Ссылка на страницу автора: https://author.today/u/mooogoooiooo/works
На канале есть видео с озвучкой этого рассказа:
Подписывайтесь также на наши каналы в YouTube, RUTUBE и Telegram – там тоже много интересного:
– YouTube: https://www.youtube.com/@SkeletonJackHorror
– RUTUBE: https://rutube.ru/channel/38106105/
– Telegram: https://t.me/skeletonjackhorror
А теперь поехали!
Палач
Ответ на мир, где закон
бессилен перед злом.
Но месть не лечит раны,
она лишь открывает новые.
MysticalBook,
август, 2025
Запах хлорки уже давно не перебивал запах крови. Он въелся намертво в холодный бетон пола, в подол фартука, висящего на гвозде, и глубже, в самые поры Артёма. Особенно в ноздри. Даже наверху, среди вони забитых мусорных баков и едкой гари выхлопов старого города, он чуял этот медный терпкий привкус железа на языке. Запах его единственной работы.
Компьютер в углу сырого подвала с экраном, заляпанным отпечатками, коротко пискнул. Артём медленно отложил напильник. В последние дни дрожь в пальцах всё чаще давала о себе знать, накатывая волнами. Холод металла хоть на время глушил внутреннюю вибрацию, ту самую, что звенела в костях запястий, ползла по предплечьям мурашками и угрожала вскипеть в мозгах. Точить лезвие ножа, давно доведённое до хирургической остроты, стало ритуалом, попыткой унять тремор, занять руки хоть чем-то. Он смахнул ладонью пот со лба и погрузился обратно в глубины тёмного форума даркнета. Среди потока шифровок, кодов и координат всплыла новая фотография.
Имя заказа: Никита Кравцов, 44 года.
К файлу, как всегда, прилагалось досье, исчерпывающее до тошноты. Полицейские отчёты с пометкой «недостаточно улик»; показания свидетелей, отозванные под давлением или деньгами; снимки жертв — двух девочек, десяти и четырнадцати лет, исчезнувших год назад, — их тела потом нашли не целыми, а частями, аккуратно, с каким-то извращённо-геометрическим удовольствием спрятанными по разным кварталам города, как пазлы.
Артём знал о нём не только из сухих полицейских сводок. Кравцов – бизнесмен, шишка, владелец целой корпорации цехов, коптящих небо на окраине. Уважаемый член загородного гольф-клуба «Олимп», где он любил похлопывать по плечам раздутых от важности депутатов. Артём видел его на корпоративных ужинах в отеле «Президент», где шампанское лилось рекой, а на золотых блюдах таяли устрицы, привезённые самолётом за тысячи километров, в то время как дети его же рабочих доедали макароны. Видел, как он выбирал безделушки для любовниц в элитных бутиках, не глядя на ценники. И даже знал другую, тёмную сторону — слитую в даркнет видеозапись: на ней Кравцов, потный, с тушью от чьих-то ресниц на щеке, требовал ещё и ещё, унижая, оскорбляя, используя женщин как живые салфетки для вытирания своей похоти.
Этот человек вращался в кругах, для которых закон был гибкой субстанцией, где убийство двух девочек – не конец, а лишь досадная неприятность, и её можно уладить. Он искренне верил в безнаказанность, поскольку система, отлаженная веками, работала именно на таких, как он. Непробиваемая броня из уважения, власти и денег. Но такова была жизнь. Или то, что от неё осталось.
Палец Артёма нажал на кнопку мыши.
«Палач принял заказ».
Стандартный ответ. Без эмодзи, без лишних слов. Как только работа будет подтверждена, деньги потекут на его анонимный криптокошелёк. «Подтверждена»... Слишком стерильное, бюрократическое слово для того, кто собирался совершить подобную грязь. Для того, что он делал уже три года, семь месяцев и восемь дней. Отсчёт шёл с того вечера, когда «мерседес» цвета мокрого асфальта, мчавшийся под сто двадцать в зоне сорока, вынес с тротуара его жену и дочь, возвращавшихся с катка, — когда он, обезумевший, пытался собрать с земли окровавленные осколки прежней жизни, а рядом, в свете фар, блестела наглая морда водителя, отдававшего дорогим коньяком. Когда адвокаты и связи свели очевидное убийство по пьяни в «трагическую случайность», превратив виновника в жертву внезапного появления пешеходов. Когда суд вынес условный срок, а мир просто пожал плечами и пошёл дальше, оставив Артёма гнить позади, в своей вечной пустоте.
Уже три года, семь месяцев и восемь дней мир отказывал в справедливости. Мир — и есть несправедливость, вывернутая наизнанку, кишащая паразитами в костюмах, с их ложью, ехидными улыбками, деловыми пожатиями рук поверх чужих могил, где уже пируют черви. Он понял это там, на дороге, стоя на коленях в крови среди разбросанных коньков дочери. Осознал, что правосудие — лишь фикция для бедных и слабых, что настоящее возмездие — холодное и личное. Его нужно вершить руками, своим страданием, превращённым в гнев, а гнев — в действие.
Артём не торопился. Спешка — удел дилетантов, мясников и истеричных маньяков, а он — мастер своего ремесла без имени. В даркнете значился лишь титул: «Палач». Каждая деталь требовала проверки и перепроверки, даже время слежки дробилось на циклы. Те, кто хорошо платил, вряд ли видели в нём человека, скорее функцию: дорогую, смертоносную и чертовски надёжную. Результаты его работ не попадали в криминальную хронику напрямую. Он не пачкался бытовухой или грязными заказами на конкурентов. Палач охотился на чудовищ и всегда оставлял на месте визитную карточку, выведенную кровью: одно слово — СПРАВЕДЛИВОСТЬ.
Их кровью.
Кровью того извращенца, обнаруженного в канаве со вспоротыми до кости бёдрами и пустыми, сочащимися воронками в черепе вместо глаз. Кровью продажного начальника полиции, чьи сотрудники выбивали дань из барыг в притонах, пока сам он прикрывал садистские аппетиты местной элиты в подпольных саунах. Даже кровью сатанинской секты в горной глухомани, куда свозили похищенных девочек-подростков: пять тел, аккуратно подвешенных за рёбра на мясницких крюках в их собственном закопчённом молельном амбаре. Как будто сам призрак, холодный и бесплотный, просочился сквозь стены, чтобы казнить ублюдков.
Кравцов жил на тихой окраине со своей семьёй: жена и маленькая дочь, два милых создания, вероятно, ничего не подозревающие о его дьявольской сути. С виду не роскошный особняк, но жирный, сытый достаток проглядывал в каждой детали: свежескошенный газон, вылизанный до блеска двор, хромированная иномарка в гараже. Тёплый свет из высоких окон лился на идеальный гравий подъездной дорожки — ни одной соринки, ни малейшего следа от шин вне пределов строгой геометрии линий. Артём отмечал это в блокноте: патологическая тяга к чистоте и порядку. Кондиционеры мерно гудели, выкачивая прохладу даже в сумерки, пока его подвал отсыревал. Система безопасности имела прорехи: камеры слепли в мёртвых зонах — под массивными колоннами, в густой тени хризантем у западной стены. Датчики движения игнорировали мелких животных, и Артём проверил это лично, запустив тощего уличного кота в зону действия сенсоров. Электронный замок на боковой двери в сад легко сдавался устройству, спаянному по схеме из даркнета.
Следующая неделя растворилась в монотонном наблюдении. Артём стал тенью, линзой в камере наблюдения на соседней улице, точкой в объективе фотоаппарата. Он фиксировал всё: маршруты, расписания до минуты, время вылетов и прилётов, деловые обеды и визиты в офисный центр. По выходным Кравцов, потный и довольный, возвращался из клуба «Олимп» и часто целовал в макушку дочь на пороге. Рука мужчины, сжимавшая детское плечо, была той же рукой, что методично расчленяла тела на фото из досье. Вместо ярости этот контраст лицемерия вызывал одно лишь тошнотворное ощущение. Он выглядел обычным семьянином, и в этом заключалась самая мерзкая правда: их зло вплетено в саму ткань прогнившего мира. Они не носят маски, а надевают лица соседей, коллег, уважаемых бизнесменов; сидят с тобой за одним столом, едят ту же еду, смеются тем же смехом, жертвуют на благотворительность.
Когда его жена с дочкой собрались навестить родных, забронировав билеты на самолёт, Артём провёл инвентаризацию своей сумки. Каждый инструмент лёг в ладонь, проверенный, отполированный до блеска и уложенный в строгом порядке. Стерильные шприцы, ампулы адреналина для поддержания сознания, анестетики для точечного отключения нервных узлов, компрессионные жгуты и тонкие перчатки. И, конечно же, она: ручная электропила в кожаном чехле. Орудие для любителей «геометрических удовольствий», с узким полотном для кости, с зубьями, смазанными специальным маслом без запаха. Ручка, обтянутая пористой резиной для надёжного хвата даже в липких жидкостях. Она терпеливо дожидалась часа, когда, наконец, сможет завыть, завизжать, спеть свою кровавую песню в ночной тишине.
На следующий день он незаметно подобрался к особняку под сгущающейся пеленой сумерек. Взлом замка не потребовал виртуозности — спустя пару минут механизм сдался со щелчком, и вот Артёма уже поглотила пустота большого дома. Лабиринт комнат: гостиная с гробовой тишиной меж кожаных кресел, просторная столовая, рабочий кабинет... и далее, вверх по лестнице, на второй этаж. Сумка тянула плечо вниз, напоминая о содержимом. Его вели вперёд руки, дрожь в них нарастала, эта вибрация вновь взбиралась по костям, словно миллионы невидимых личинок копошились под кожей; он сжимал и разжимал кулаки, пытаясь унять предательский тремор.
Выбор пал на спальню, не из стратегического расчёта, а по слепому инстинкту. Здесь, среди роскоши, на широкой кровати под шелковым одеялом, рядом с громадой гардероба и столиком, усыпанным флаконами духов и золотыми серьгами, Кравцов заплатит сполна.
Артём ждал его возвращения из клуба «Олимп» и, судя по всему, тот задерживался. Он устроился в кресле, лицом к двери, подтянув тяжёлую сумку к ногам. Кожа холодно обняла спину. Почти машинально пальцы нащупали цепочку, висевшую на груди под рубашкой. Крестик. Этот кусочек металла слегка гасил нервную дрожь — да, Аня подарила его Лизе на крестины, и да, он отыскал его среди осколков стекла... Единственное, что осталось на память от рая, в который он больше не верил.
В спальне было тихо. Гул кондиционера казался далёким шумом крови в собственных ушах. Агрессивный запах синтетического «морского бриза» из диффузора, плавающий вокруг, навязчиво терзал память. Запах Ани. Нет, не этих дешёвых духов, которые она презирала, называя «химической отравой». У неё был свой аромат, тёплый, живой, как свежеиспечённый хлеб с оттенком чего-то цветочного, может, от шампуня. А под ним — всегда горьковатый шлейф кофе. Она могла осушить три огромных кружки ещё до полудня, и к вечеру глаза её горели от избытка кофеина, а речь ускорялась. Он часто просыпался ночью, видя её силуэт, вырезанный светом экрана ноутбука, с этой дурацкой кружкой в руке. Графический дизайнер, постоянно гоняющая дедлайны. Порой Артём закипал, ревнуя её к работе, устраивая глупые сцены. Но он любил её ураган энергии, способный вспыхнуть идеей — будь то перестановка мебели в два часа ночи или спонтанная поездка за сто километров к морю. Да, были и ссоры, куда же без них, но всё стихло, когда на свет появилась Лиза.
Её звонкий смех мог разбить любую хмурь. Дочь — его копия в миниатюре: те же карие, чуть раскосые щёлки глаз, тот же упрямый подбородок. Но характером — вся в мать: неугомонная, любопытная, с вечно разбитыми коленками и сияющим лицом. Он помнил её вес на своих плечах после катка. Холодный нос, утыкавшийся ему в шею. Одну варежку, навеки потерянную где-то в сугробе... Теперь он отдал бы всё – всю свою грязную жизнь, всю извращённую механику справедливости — лишь бы услышать, как жена ворчит, или увидеть, как Лиза дуется в уголке, обиженная на запрет третьей порции мороженого. Лишь бы на один бесценный миг вновь почувствовать себя живым.
Сколько раз он молил Господа избавить его от этой пустоты? Забрать — всё равно куда — в ад, где муки имеют хоть какой-то смысл, в рай, если он существует. Хоть в безликое ничто. Где-то глубоко, под слоями окаменевшего цинизма, в нём ещё шевелился крошечный осколок человека. Но Бог молчал в тот вечер на дороге, когда Артём стоял на коленях. Молчал, когда он взял первый заказ, шагнув во тьму, откуда нет возврата. Молчал, когда его нож впервые полоснул по жертве, и тёплая кровь окатила руки. Молчит и сейчас. Равнодушный, глухой к мольбам, которые, возможно, никогда и не достигали небес.
Снизу донеслись звуки, и Артём напрягся, стряхнув воспоминания. Кто-то возился с замком, с трудом попадая ключом в скважину. Потом — шарканье. Тяжёлые шаги вверх по лестнице, спотыкающиеся, бессвязное бормотание на языке пьяных. Скрипнула дверь спальни, и в проёме замер Кравцов, дышащий перегаром, табаком и женскими духами. Он вернулся за полночь.
Схватка была короткой. Артём подскочил молниеносно, когда тот щёлкнул выключателем, и люстра вспыхнула холодным каскадом. Руки вцепились в его голову резким точным движением, вколотив затылок в дверной косяк. Ошеломлённый рефлекс — поворот, попытка разглядеть напавшего, глаза мутные, полные страха и непонимания. Удар под рёбра, в солнечное сплетение, со свистом выгнал воздух из лёгких. Пока Кравцов, задыхаясь, складывался пополам, Артём прижал к его лицу салфетку, пропитанную хлороформом. Ещё один слабый рывок — и эта сытая туша обмякла на собственном матрасе.
Работа пошла. Специальные нейлоновые стяжки притянули его конечности к кованым ножкам кровати. Для верности, поверх бёдер, ниже живота, Артём перекинул дополнительные петли, затянув их намертво морским узлом. Всё упаковано туго, профессионально: он лежал на своей простыне, в помятой рубашке, с галстуком, съехавшим набок, как жертва на алтаре.
Пары хлороформа рассеялись быстро. Кравцов застонал, веки заморгали, пытаясь сфокусировать взгляд сквозь алкогольный туман, но сознание возвращалось по капле. Он дико рванулся в новой волне паники, мышцы вздулись буграми под кожей, но ремни лишь глубже впились в запястья и лодыжки. Хриплый вопль сорвался с его губ:
— Кто... Ты?! Я... я заплачу! Слышишь?! Любую сумму! Бери… бери всё! Ключи от сейфа! Машины!
— Закрой пасть, — шепнул Артём прямо в ухо. — Мы оба прекрасно знаем, зачем я здесь.
Кравцов осёкся, осознавая чудовищность своей ситуации. Зрачки сузились до булавочных головок.
— Господи... У меня дочь... Моя Маша... Не надо, прошу! Ради неё...
— Бога вспомнил, ублюдок? — холодно отрезал Артём. — Да, я в курсе. Маша Кравцова, шесть лет. Родилась 17-го марта. Гимназия номер 5, 1-й класс. Обожает розовых пони и клубничный пломбир. Твоя жена увезла её к сестре вчера вечером. Они очень, очень далеко. От тебя. От меня. От всего, что сейчас произойдёт.
— Нет! Ты не...
Кравцов распахнул рот — то ли для вопля, то ли для проклятия. Но звук умер, не родившись. Кляп из промасленной тряпки, вбитый ему в глотку, заглушил крик в горловом спазме.
Артём склонился над ним, как хирург над пациентом, оценивая реакцию на анестезию.
— Хватит лицемерия. Мы оба монстры. Да, мне платят за это дело. Но знаешь, в чём наша разница? Видишь ли, я не ищу наслаждения ни в вашем страхе, ни в воплях, ни в этом зверстве. Хочу, чтобы ты осознал: я всего лишь инструмент. А ты — раковая опухоль, которую нужно вырезать.
Сдавленное мычание пробилось сквозь тряпку. Кравцов что-то пытался сказать, умолять, торговаться. Слёзы потекли ручьями, когда он понял, что игра проиграна, все карты биты, а лживые маски сорваны.
Артём ещё раз проверил ремни на прочность.
— Кстати. В своё время я увлекался анатомией. Ты знал, на что способно человеческое тело? Порог боли может достигать немыслимых высот. Сознание цепляется, даже когда плоть умоляет о смерти. Буду предельно откровенен: я собираюсь разобрать тебя на части. Точно так же, как ты поступил с двумя замученными детьми. Обещаю, ты испытаешь всю палитру. Оттенок за оттенком.
Он наклонился ещё ниже.
— А после… я аккуратно упакую твои останки. И закопаю в сырую землю так глубоко, что ни одна полицейская ищейка не возьмёт след. И, поверь, когда сгниёт твоя последняя кость, никто и ничто не напомнит о том, кем ты был.
Артём вынул из сумки специальную стальную ложку, изогнутую, с острым краем. В его руке она выглядела одновременно изящно и чудовищно, словно извращённая лопатка для мороженого, предназначенная для извлечения иного содержимого. Или как столовый прибор для каннибала.
— Видел ли ты их страх, Никита? Смотрел им в глаза, когда они понимали, что будет дальше?
Одна его рука зафиксировала голову, а другая подвела инструмент точно в щель между веком и левым глазным яблоком, и мягко, точечно прокрутила в черепе. Раз — по часовой. Два — против. Связки, мышцы, нити зрительного нерва, удерживающие глаз, разорвались. Он беспомощно болтался на щеке, прежде чем Артём пинцетом отделил его от остатков тканей и поместил в контейнер. Хрипы жертвы перешли в булькающий вой, алая струйка побежала вниз, впитываясь в дорогую наволочку. Правый глаз последовал за левым с той же методичной точностью. Кравцов выл сквозь кляп, его кровавые слепые впадины на месте глаз безумно вращались.
Следом пришёл черёд ушей. Артём сменил инструмент — в его руке появился хирургический скальпель. Острое лезвие легко прошло от основания ушных раковин вниз, очерчивая контуры хрящей. Хватило пары точных движений, и вот уже два отрезанных уха присоединились к глазам в маленьком контейнере. Коллекция трофеев пополнялась.
Вытерев липкие ладони, Артём сделал паузу. Прежде чем взять главный инструмент, он перетянул ему правую руку компрессионным жгутом выше локтя. Рядом легли стальные зажимы для быстрой остановки крови из крупных сосудов. Инъекция нейроблокаторов в шею сделала своё дело: жидкий паралич без общего наркоза. Мышцы обмякнут, но это не милосердие, а гарантия. Теперь каждый импульс боли свободно помчится по незаблокированным нервным проводам прямо в перегруженный ужасом мозг. Живой ад сознания в мёртвом теле. Затем — второй шприц. Игла с адреналином вошла в грудь, прокалывая сердце, и Кравцов дёрнулся от химического тока.
Холодное зубчатое полотно пилы легло ему на плечо, чуть выше ключицы — первого, хрупкого барьера на пути стали. Дрожь вернулась в пальцы Артёма, но сейчас не от слабости, а от сконцентрированной, кипящей ярости. Пила включилась, и ночь взревела механическим воем мотора. Визг стали заполнил спальню, ударил в стены, зазвенел в хрустальных подвесках люстры. Первобытный рёв ужаса, звук сопротивления плоти, звук крошащихся костей, достигший апогея в пределах одной комнаты. Даже под действием препарата Кравцов зашёлся в немом крике, его тело рефлекторно выгнулось в дуге агонии под лезвием, зацепившимся за ребро. Белая костная пыль смешалась с брызгами крови, бьющей в такт редким сердечным сокращениям.
Артём вёл пилу всё глубже, преодолевая сопротивление, ощущая каждый спазм тела под ним; вибрация рукояти возросла, сливаясь с его собственным тремором в едином акте этого кошмара. Пустота внутри него требовала заполнения. Он смотрел на изуродованное лицо Кравцова, на месиво из тканей, костных осколков и крови, остывающей на простыне, и понимал, что не ощущает ничего, кроме глухого гула в ушах. Ни сожаления, ни отвращения, ни триумфа. Может, облегчение? Тень исполненного долга? Три года назад, когда он впервые пересёк черту, убив водителя того самого «мерседеса», нашедшего свой конец в заброшенном карьере, он чувствовал что-то похожее на очищение. Теперь же — только тяжесть, оседающую на душе, как копоть.
Мысль о том, сколько ещё времени займёт эта грязная работа, только мелькнула в его голове, как вдруг её перебил странный щелчок...
Отчётливый звук пришёл слева, из-за двери в соседнюю комнату.
Мир Артёма резко накренился, пол уплыл из-под ног, и прилив адреналина одним махом смыл остатки концентрации. Его палец сорвался с кнопки, и пила захлебнулась на холостом ходу. Он повернул голову к двери — как раз в тот момент, когда она скрипнула ещё на сантиметр. Там, в полумраке, подхваченное лишь отблеском люстры из спальни замерло маленькое сонное лицо. Дочь Кравцова, в пижаме с розовыми пони, смотрела на него из детской глазами, вобравшими в себя весь кошмар.
— Па... папа?
Артём дернулся, укрывая это зрелище от ребёнка, набрасывая шёлковое одеяло на изуродованное тело, руки, окровавленные простыни. Ткань жадно втянула красную влагу, тут же потемнев.
— Ты... Ты разве... не улетела? С мамой?!
Глаз в щели моргнул. Показалась бледная, почти фарфоровая щека, нервно подрагивающий уголок губ.
— Жив... животик болел, — шепнула она. — Мама... велела остаться... дома.
Девочка не плакала, она просто смотрела сквозь него, в его душу, в чёрную дыру, что там зияла. В её маленькой ручонке, прижатой к груди, Артём разглядел чёрный предмет. Совсем не игрушку. Пластиковый корпус, вроде пульта, но проще, с антенной и большой красной кнопкой посередине. Ледяная волна страха поползла вверх по его позвоночнику. Надпись стёрлась, но он узнавал эту форму: передатчик. Личная тревожная кнопка с прямым каналом в отдел охраны или на пульт ближайшего РОВД. Дальность — несколько километров. Сработка — мгновенная.
— Папа... говорил, — Маша всхлипнула, слёзы, наконец, ручьём брызнули из её огромных глаз, — нажать, если случится что-то нехорошее.
Идиот. Всё пошло наперекосяк. Роковой просчёт в безупречной машине возмездия. Артём ощутил нечто вроде сожаления, глядя на ребёнка в проёме — живой укор, воплощение всего светлого, что он методично защищал в себе и в этом гнилом мире. Да. Конечно, она уже нажала. Он понял это не по словам, а по её белому от напряжения пальчику, всё ещё вдавливающему эту проклятую кнопку в пластик.
Ошарашенный, Артём метнулся к окну, отдёрнув тяжёлую штору. Тьму за стеклом рассекли фары двух чёрных машин, бесшумно и без мигалок въезжающих во двор, перекрывая выход. Свет фонаря выхватил из ближней фигуру в бронежилете, с длинным автоматом на изготовку. Полиция... Та самая, вечно опаздывающая к началу трагедии, но пунктуальная к её финальному акту. Мысли пронеслись со скоростью пули: Детская... Лестница... Окна... Решётки... Оставался один путь — через спальню в коридор, в гардероб, оттуда — на балкон, в сад. Артём обернулся к щели, к тому большому, залитому слезами глазу.
— Милая... Зайди обратно в комнату! Сейчас же. Закрой дверь. Не выходи, пока эти дяди не поднимутся. Сделай, как я сказал!
Не дожидаясь ответа, не видя, понял ли ребенок, он рванул через комнату, мимо кровати, где под одеялом что-то слабо дергалось, мимо лужи крови, чернеющей на паркете. В гардеробную — царство дорогих кожаных костюмов. Полицейские фонари уже били в окна первого этажа, освещая стерильный порядок гостиной — вазы, картины, электронный камин.
Балконная дверь. Холодная ручка. Рывок — и он вывалился в ночь, пахнущую скошенной травой и свежестью. Артём прыгнул с невысокого балкона, приземлился на мягкую почву клумбы, перекатился по каменной дорожке, вскочил. Калитка в глухом заднем заборе — вот его надежда.
— Стоять! Полиция! — голос сорвался откуда-то справа, из-за кустов хризантем.
Артём, не медля, бросился в сторону, под сень старой яблони, корни которой вздымали землю буграми. Ещё десяток метров до калитки… семь... три...
Его опередил звук.
Внезапный хлопок, короткий, как щелчок выключателя. Обжигающе-горячий толчок в основание черепа заставил мир взорваться ослепительной белизной. Тело, ещё не осознав конца, по инерции дёрнувшись вперёд, рухнуло лицом в землю у корней яблони. Щека вдавилась в холодную грязь.
И тут Артём ощутил состояние, описать которое хоть как-то осмысленно было проблемой. Он парил, но не в пространстве живых — не вверх, не вниз, а просто «вне», выдавленный за пределы восприятия. Выше ствола яблони, выше черепичной крыши дома Кравцова, выше всего осязаемого мира. Внизу один сотрудник в бронежилете прижал два пальца к его собственной шее, нащупывая пульс. А затем поднял голову, сделав жест остальным:
— Этот готов!
Я… мёртв?
Мысль была удивительно спокойной. Ни страха, сжимающего кишки в узел, ни боли, ничего, кроме лёгкого недоумения. И эта странная перспектива сверху... Как через линзу плохо сфокусированной камеры. Артём видел своё тело — жалкий свёрток плоти с маленькой, аккуратной дырочкой в затылке, с уже расплывающимся алым венчиком вокруг головы. Видел полицейских, врывающихся в спальню с криками и стволами наперевес. Видел весь мир, грязный, перекошенный и уродливый. Город под ним: люди-муравьи, копошащиеся в своих пороках и страданиях, системы лжи и насилия, перемалывающие слабых, вечный цикл боли, который он пытался разорвать.
Теперь он ощущал полёт, стремительный уход из мира форм, запахов и звуков. И тогда Артём, наконец, понял: Господь принял его. Вместо суда и наказания, соразмерного морю пролитой им крови, вместо кары, хоронящей в вечности, — его ждала всеобъемлющая милость. Милость, не знающая условий, не ведающая меры, такая ясная, что дрожь, годами грызущая его кости, исчезла без следа. Пустота внутри заполнилась светом. Впервые за долгие годы, прожитые в сыром подвале, он по-настоящему улыбнулся. Позволил теплу унести себя прочь от этого ада, от боли, от невыносимой тяжести содеянного. Домой. Туда, где пахло свежим хлебом, горьким кофе и звонким детским смехом. Туда, где его ждали уже давно.