Даша считала дни. Пять дней в роддоме — после кесарева, со швами, с новорождённым, который просыпался каждые два часа. Пять дней казённой еды, жёсткой кровати и запаха больницы. Она мечтала о своей подушке, о тишине, о том, чтобы лечь и не вставать хотя бы четыре часа подряд.
За три дня до выписки она позвонила свекрови — Ирине Геннадьевне — и сказала спокойно, без предисловий:
— Ирина Геннадьевна, я прошу вас об одном. Когда меня выпишут — никаких гостей. Совсем. Мы приедем домой, нам нужна тишина и время освоиться. Несколько дней хотя бы.
— Дашенька, ну конечно, — сказала свекровь тепло. — Я всё понимаю, не переживай. Какие гости, что ты.
— Спасибо. Я серьёзно прошу.
— Я слышу тебя, слышу. Отдыхай.
Дима стоял рядом, когда она разговаривала. Она посмотрела на него после звонка.
— Ты тоже скажи ей. Чтобы точно поняла.
— Мам всё поняла, — сказал он. — Не переживай.
Утром в день выписки Даша надела нормальную одежду впервые за пять дней — медленно, осторожно, ещё был бандаж. Медсестра запеленала малыша.
Они спустились с Димой на выход. Он шёл впереди с сумками, она шла медленно, придерживая малыша.
Дима открыл дверь на улицу.
Даша вышла — и увидела.
На парковке стояли Ирина Геннадьевна и свёкор Николай Петрович. Рядом мама Даши, Людмила Ивановна, в нарядном пальто. Сестра Димы Алина с мужем Костей и сыном семи лет, который держал в руках три розовых шарика и смотрел с любопытством.
Шарики, цветы — Ирина Геннадьевна держала букет белых хризантем. Алина уже доставала телефон.
— Дашенька! — Свекровь двинулась навстречу, руки раскрыты. — Наконец-то! Дай посмотрю!
Даша стояла на ступеньках роддома с ребёнком на руках и улыбалась. А что ещё оставалось делать — стоять и улыбаться.
Она не посмотрела на Диму. Боялась, что если посмотрит — улыбка не удержится, польются слёзы.
Всё завертелось сразу. Ирина Геннадьевна заглядывала в одеяло и охала. Николай Петрович хлопнул сына по плечу и сказал «ну, отец». Мама Даши обняла её осторожно, спросила шёпотом «как ты» — Даша ответила «нормально». Алина снимала на телефон. Сын Алины спросил можно ли потрогать малыша, и Костя его одёрнул.
Потом все сели по машинам и поехали домой.
Дома был накрытый стол — это Ирина Геннадьевна постаралась, приехала заранее. Салаты, нарезка, пирог. Даша вошла в квартиру, огляделась. Стол, чужие пальто на вешалке, голоса, запах еды.
Она прошла в спальню, положила малыша в кроватку. Постояла секунду, глядя на него. Потом вернулась в гостиную и села. Швы тянули при каждом движении.
Потом малыша брали на руки по очереди. Ирина Геннадьевна держала дольше всех, покачивала, говорила что-то ласковое. Алина сфотографировала с трёх сторон. Мама Даши сидела рядом с дочерью и тихо рассказывала что-то про то, как кормить, — Даша слышала голос, но не слова.
Сын Алины носился по квартире с шариками.
Николай Петрович и Дима разговаривали о чём-то своём. Дима смеялся.
Даша улыбалась. Отвечала на вопросы. Говорила «спасибо» и «всё хорошо» и «да, не беспокойтесь». Ела что-то с тарелки — не чувствовала вкуса. Думала об одном: когда они уйдут.
Гости сидели три часа.
Уходили шумно — обнимались, давали советы на пороге, Алина сказала, что заедет на следующей неделе. Ирина Геннадьевна в последний момент вернулась за платком, что-то сказала Диме на кухне.
Дверь закрылась.
Даша прошла в спальню, легла на кровать рядом с кроваткой малыша. Закрыла глаза. Швы тянули. Малыш спал — пока спал.
Она лежала и думала, что сейчас заплачет. Потом заплакала — тихо, в подушку, чтобы не слышал Дима. Не от злости. От бессилия — того особого, липкого бессилия, когда ты сказала ясно, тебя выслушали, кивнули — и сделали по-своему. Как будто твои слова были звуком, который все услышали и никто не воспринял всерьёз.
Дима вошёл в спальню через несколько минут — тихо, заглянул.
— Ты как?
— Нормально.
— Устала?
— Да.
Он сел на край кровати. Помолчал.
— Мама очень хотела прийти. Они же радовались, хотели поздравить.
Даша открыла глаза и посмотрела на мужа.
— Дима, я просила. Ты помнишь?
— Ну, они же ненадолго...
— Три часа. — Она говорила тихо, без слёз уже — слёзы кончились. — Я после кесарева, у меня швы, я не сплю нормально пять дней. Я просила об одном. Ты сказал, что мама всё поняла.
— Даш, прости. — Он помолчал. — Мама сказала, что неудобно было людям отказывать. Они же специально приехали.
— Кто их позвал?
Дима не ответил. Это и был ответ.
Малыш зашевелился в кроватке, начал хныкать. Даша встала — медленно, с опорой на край кровати. Взяла его, начала кормить. Дима сидел рядом, смотрел.
— Я скажу маме, что больше так не надо, — сказал он наконец.
— Дима, — ответила она, не отрываясь от малыша, — я хочу поговорить с тобой об этом нормально. Не сейчас — я не могу сейчас. Потом. Но поговорим.
— Хорошо.
Он ушёл. Даша сидела в полутёмной спальне и кормила сына.
Разговор случился через два дня — когда малыш спал, а молодая мама немного отошла.
— Дима, я не злюсь на твою маму. Она хотела порадоваться, я понимаю. Но она сделала то, что я просила не делать. И ты это знал — и не остановил.
— Я не думал, что это так важно для тебя.
— Я сказала тебе, что это важно. — Она смотрела на него спокойно. — Дима, я прошу об одном: когда я говорю тебе, что мне нужно — ты должен это защищать. Не я, а ты. Это твоя семья — твоя мама. Это твоя задача — объяснить ей границы.
— Ей сложно объяснять. Она обижается.
— Значит, она обидится. Это её право.
Дима молчал долго. Потом сказал:
— Я не умею с ней так разговаривать.
— Учись, — сказала Даша. — У нас теперь ребёнок. Таких ситуаций будет много.
Ирина Геннадьевна позвонила на следующий день — хотела приехать помочь, с едой, с малышом.
— Мам, — сказал Дима, — пока не надо. Даша отдыхает. На следующей неделе, договоримся заранее.
Пауза.
— Я же помочь хочу.
— Я знаю. Следующая неделя, мам.
Ещё пауза.
— Ну хорошо, — сказала Ирина Геннадьевна голосом обиженного человека. — Раз не нужна…
— Нужна. Просто на следующей неделе.
Он положил трубку, посмотрел на жену. Даша сидела и кормила малыша — слышала весь разговор.
— Спасибо, — сказала она.
— Она обиделась.
— Я слышала.
— Перезвонит через час.
— Возможно. — Даша чуть улыбнулась. — Но ты всё равно правильно сказал.
Он сел рядом, облокотился на спинку дивана, посмотрел на сына.
— Как его назовём всё-таки?
— Я думала — Павел.
— Пашка. — Дима произнёс это тихо. — Пашка. Нормально.
Малыш ел, не обращая внимания на обсуждение собственного имени. Даша смотрела на него и думала, что всё ещё чувствует усталость, что швы ещё тянут, что ночи ещё долго будут такими. Но в квартире было тихо, и рядом был Дима, который сегодня сказал маме «нет» — впервые.
Это было немного. Но это было начало.
Ирина Геннадьевна перезвонила через полтора часа — сказала, что привезёт еду в следующую среду, если они не против. Дима сказал: в среду хорошо, звони с утра, уточним время.
— Уточним время, — повторила Даша, когда он сообщил ей. — Это ты хорошо придумал.
— Учусь, — сказал он.
Она засмеялась — неожиданно для себя. Он засмеялся тоже.