Внезапно американец достал зубочистку изо рта и вытянул ноги.
– Есть вопрос, который важен для меня, граф, от ответа на который зависит, с вами я или нет. Я предполагаю, что вы изучили нас и знаете о нас больше, чем мы сами.
Герман Сирил Макнил "Бульдог Драммонд"
Где я мог это видеть или слышать раньше? – такой вопрос задают себе многие под гнетом впечатлений и фактов, чей объем увеличивается в ущерб точности. Мозг в черепной коробке человека воспроизводит болезненные диссонансы окружающего мира, не справляясь с работой по наведению порядка в хаосе имен, названий и сюжетов.
Частичное спасение от этой стихии лежит не в четких представлениях, а в подсознательных образах, которые можно дополнить, исправить и распределить.
Лиловое облако на горизонте. Смертоносный феномен из фантастической повести, которую написал в начале двадцатого века Мэтью Фипс Шил. Действие происходит в недалеком будущем, в период экспедиции Нобиле, что вызывает у читателя ассоциацию с «Красной палаткой».
Произведения М.Ф. Шила высоко ценили реакционер Лавкрафт и умерший сталинистом Дэшил Хэммет – можно сказать, «Нансен» и «Амундсен» литературы беспокойного присутствия и тревожного ожидания.
Моя любимая сцена в «Лиловом облаке» выглядит так: побывав на Северном полюсе, полярник возвращается в вымерший Лондон и навещает жилище своей возлюбленной. Опрокинув в темноте миниатюрный фонограф, он слышит её последние слова, надиктованные на восковой цилиндр. В таком же формате дошли до нас стихотворения Алистера Кроули.
Но мне, человеку другой эпохи, вместо «в том, что касается смерти Питера, всё обстоит так, как оно есть», произнесенной загробным голосом (все записи тех лет звучат как с того света) слышатся первые такты «Фиолетовой дымки» Джими Хендрикса.
Гитарный рифф вторгается в святилище, где сон и фимиам, скорыми шагами, оповещая, что-то страшное грядет. Оно уже в подъезде…
Purple Haze, второй сингл Jimi Hendrix Experience после революционного Stone Free, появился 17 марта 1967 и вскоре аукнулся в тихом омуте акустической версии Диона.
«Лиловое облако» – могла быть знакома Джими эта вещь? По свидетельствам современников его менеджер Чес Чандлер поглощал фантастику запоем. Кто ею тогда не зачитывался!
Если не читал – тогда еще интереснее.
Фильм «Воскресение» по одноименному роману Толстого был замечен на Западе. И тут снова возникает провокационный вопрос, ответить на который сравнительно просто: мог ли Джими видеть картину Михаила Швейцера?
В кинотеатре – вряд ли. А силой воображения, для визионера таких масштабов это вполне реально. Возможно, там ему и приглянулась гусарская венгерка Евгения Матвеева.
Художником первой серии, где в ней щеголяет молодой граф Нехлюдов, был Давид Виницкий, уже знакомый постоянным читателям нашей рубрики.
И не только эксцентричный Хендрикс, но и Пит Таунсенд мог быть знаком со своим двойником – коридорным, дающим показания против Кати Масловой на процессе об отравлении порошками купца второй гильдии Смелькова в гостинице «Мавритания».
Как выглядел при жизни Ферапонт Емельянович Смельков, на экране нам не показано, а у графа Толстого описан только труп: шеи почти нет вследствие раздутия лица и груди и т.д.
Зато фасон нехлюдовской венгерки запоминается с первого взгляда.
Казалось бы, всё ясно. Разобрались. Но, один Нехлюдов не испытывал этого чувства: он весь был поглощен ужасом…
Остановиться на этой особенности меня вынуждает мысль о том, что многие тогдашние адепты Хендрикса подмечали эту параллель, тщетно отмахиваясь от неё, как от бесовского наваждения. От сиреневой дымки неизвестного происхождения.
Зовут коридорного Симон Картинкин – имя и фамилия под стать диссиденту и отказнику.
В романе Брэма Стокера «Дракула», румынский вампир-аристократ приплывает в Англию на сухогрузе «Деметр». Название писателю подсказала заметка в газете о крушении русского судна «Димитрий» (не в честь ли царевича оно названо) у берегов Лидса, города, известного любителям рок-музыки в первую очередь тем, что в нем будет записан грандиозный живой концерт группы Пита Таунсенда The Who.
В повести «Лиловое облако» плавучий морг дрейфует под андреевским флагом. Черными буквами на корме – «Ярослав».
Если действие происходит в 20-е годы, тогда это советский корабль, названный в честь Ярослава Гашека.
Повесть Мэтью Фипса Шила «Лиловое облако» – мощное звено между «Ледяным Сфинксом» и «Лисами Аляски».
В ходе скитаний по вымершей Европе полярник Адам Джеффсон встречает чудом уцелевшую картавую дикарку «черкесских» кровей, с которой он собирается возрождать истребленное лиловой чумой человечество, подобно своему ветхозаветному тезке. Под уже написанную к тому времени (в реальном, а не вымышленном автором, мире) песню If You Were The Only Girl In The World. На зависть двум своим вымышленным современникам – Остапу Ибрагимовичу с Зосей Синицкой и Петру Петровичу Гарину с Зоей Монроз.
Короткий шуточный шлягер тоже может служить источником сведений, на сбор которых иным путем понадобились бы годы.
Холлиз заливались соловьями. Самая голосистая группа британского бита, упиваясь вокальным могуществом, исполняла старый хит Джерри Либера и Майка Столлера с перечислением имен, из которых мне на тот момент был знаком только Шерлок Холмс. Герой песенки идет по следу своей возлюбленной, уподобляя себя персонажам романов, сериалов и комиксов: частный сыщик Сэм Спейд, вор-джентльмен Бостон Блэки, детектив-любитель Чарли Чен, и наконец – Бульдог Драммонд!
Не так гипнотически-абсурдно (сначала запомни, а поймешь потом) и членораздельно, как у Битлз, но все-таки – бульдог!
Выйти на капитана Хью Драммонда по прозвищу «Бульдог» мне тоже помогла песня «Кровожаднее самца», сочиненная (с явной оглядкой на Бондиану) и спетая Скоттом Уокером для одноименного фильма, где неутомимого искателя приключений играет Ричард Джонсон, «долгорожий англичанин» из стильной мелодрамы «Посвящается Стелле», которую можно признать аналогом «Пусть говорят» середины 70-х. Без песен Рафаэля, но с красивейшей музыкой маэстро Стельвио Чиприани. Переживающий творческий кризис композитор знакомится с чудаковатой девушкой, не подозревая, что она неизлечимо больна. Позднее этот же актер изобразит сурового доктора Менара в «Зомби – пожирателях плоти», живописующих захват Нью-Йорка сонмищем ненасытных мутантов.
И доктор Джеймс Маркуэй в старом «Призраке дома на холме» тоже он.
Deadlier Than a Male снят в 1967. Песня Уокера звучит так же ультрасовременно, как выглядят Сильва Кошина и Эльке Зоммер в роли тандема беспощадных киллерш. А между тем впервые Бульдог попал на экран еще в конце 20-х.
Что же такого написал Герман Сирил Макнил, рано умерший от последствий немецкой газовой атаки, что вымышленного им героя, с одной стороны, упорно экранизировали, а первоисточники сурово критиковали?
Проблема та же, что и с дюжиной других классиков криминально-приключенческого жанра первой половины двадцатого века. Все эти бесспорно талантливые люди видели угрозу в «инородцах».
Заглянув в «39 ступенек» Джона Бакена, просвещенный читатель содрогнется на пассаже про «еврея с глазами гремучей змеи», и будет по-своему прав. Не ищите этих слов ни в шедевре Хичкока, ни в дальнейших киноверсиях этой истории. Из песни слова не выкинешь, не более, чем поговорка.
Не избежал подобных перегибов и фронтовик Макнил, печатавший свои вещи под псевдонимом «Сапёр». Начав с окопной прозы, «Сапёр» перешел к похождениям денди-патриота, которому скучно в мирное время. Капитан Драммонд – не красив, но умеет улыбаться. Таков примерно и майор Пронин, порожденный Львом Оваловым в преддверии Великой Отечественной.
Наиболее одиозной у Макнила считается «Банда в черном». Так именует себя ячейка ветеранов-дружинников, нейтрализующая подрывной элемент. В этой области автор демонстрирует устрашающую осведомленность. Агент Коминтерна Адольф Юловский привозит с собою в Лондон штыковую винтовку, прикладом которой он собственноручно добивал членов императорской семьи. А ведь книга написана в 1922, что называется, по горячим следам. Штыком этой мерзости и пригвоздит его к стенке шкафа капитан Хью Драммонд по прозвищу Бульдог.
В черном обмундировании (не кожаном, как ошибочно пишут некоторые, а просто черном) членов организации якобы просматривается прообраз СС. Кроме того, пойманных вредителей, вовлекающих (как в фильме Полоки «Один из нас») в свою деятельность местный криминалитет, отправляют для перевоспитания на некую «ферму» лагерного типа. Тем не менее, книги Макнила в Рейхе не экранизировали – немцев он тоже недолюбливал.
Подобно многим литературным героям тех лет, у капитана Драммонда имеется коронная поговорка. Побывав в Италии, он заучил объявление «E pericoloso sparsersi!» - высовываться опасно.
Если верить Борису Сичкину, по-одесски это читается так:
Высовывайся, высовывайся! Посмотрим, что ты завтра высунешь…
Ну а по-нашему: «Не надо упрямиться».
Далее, традиционный аппендикс или non sequitur, то есть, что-нибудь любопытное безотносительно к тому, что было сказано выше.
Осенью, в связи с годовщиной ухода Беллы Ахмадулиной, я так и не смог припомнить одно магическое четверостишие, заменив его другим. И вот теперь, ко дню рождения поэтессы оно восстановилось во всем своем совершенстве:
У каждой девочки, скользящей
по мрамору, словно по льду,
опасный, огненный, косящий
зрачок огромный цвел во лбу.
Читая про этот мраморный лед, я вижу полярную пустыню с незамерзающим озером, в центре которого высится монумент, и лиловое облако на горизонте.
Способность замечать необычное в обычном, фиксируя его коротко и ясно, умение изобразить фантастический мир со всеми подробностями в четырех строках, заставляет вспомнить слова Афанасия Фета, адресованные Тютчеву: вот эта книжка небольшая томов премногих тяжелей.
И не только их, но и первоклассный нуар пролетарского писателя Серафимовича, в котором сосредоточена вся суть литературы такого рода. Что было до или произойдет после, не имеет значения. Более того, чрезмерная осведомленность только разрушит атмосферу эпизода, свидетелями которого делает нас автор «Железного потока».
Девушка вышла из ворот и сразу погрузилась в океан тьмы, – ни черточки, ни намека, ни звука.
Она пошла наискось от училища через Арбатскую площадь к Арбатским воротам. С нею шел маленький круг тьмы, в котором она различала свою фигуру. Больше ничего – она одна на всем свете.
Не было страха. Только внутри все напрягалось.
В детстве, бывало, заберется к отцу, когда он уйдет, снимет с ковра над кроватью гитару, усядется с ногами и начинает потинькивать струною, и все подтягивает колышек, – и все тоньше, все выше струнная жалоба, все невыносимей. Тонкой, в сердце впивающейся судорогой – ти-ти-ти-и... Ай, лопнет, не выдержит... И мурашки бегут по спине, а на маленьком лбу бисеринки... И это доставляло потрясающее, ни с чем не сравнимое наслаждение.
Так шла в темноте, и не было страха, и все повышалось тоненько: ти-ти-ти-и... И смутно различала свою темную фигуру.
И вдруг протянула руку – стена дома. Ужас разлился расслабляющей истомой по всему телу, и бисеринками, как тогда, в детстве, выступил пот. Стена дома, а тут должна быть решетка бульвара. Значит, потерялась. Ну, что ж такое, – сейчас найдет направление. А зубы стучали неудержимой внутренней дрожью.
Всякий раз перечитывая это место, не могу отделаться от наваждения, что перед глазами либо неизвестная вещь Стивенсона, либо грамотное изложение сюжета малоизвестной картины, который, возможно, намного интереснее, чем сам фильм.
Не надо упря… Стоп! Это уже было!
Раскольников почувствовал прилив какого-то нового испуга… Жизнью не брезгайте – много её впереди еще будет!
Благих мыслей, добрых начинаний желает себе и вам Граф Хортица.