Есть в биографии Гоголя деталь, которую обычно упоминают вскользь - как забавный курьёз перед большой карьерой. Мол, был молодой, горячий, не вынес критики, сжёг книгу - и забыли, но чем больше я думаю об этой истории, тем яснее вижу в ней нечто большее. Это портрет человека, который всю жизнь будет воевать со своими текстами - и в конце концов проиграет им.
Двадцать лет, псевдоним, надежды
1829 год. Гоголю двадцать, он только что перебрался в Петербург из провинции - с большими амбициями и скромным кошельком. Столица оглушила его дороговизной и равнодушием. Денег не хватало, актёром стать не вышло - прошёл прослушивание, получил отказ. Чиновничья служба тоже не грела душу.
Зато в кармане лежала рукопись. Романтическая поэма «Ганц Кюхельгартен», написанная ещё в Нежинской гимназии. Гоголь отнёс её в печать под псевдонимом В. Алов - на всякий случай, если провалится и провалился.
«Московский телеграф» написал, что книгу лучше бы оставили где-нибудь в столе. «Северная пчела» добавила, что воображение у автора есть, но труд явно не стоило издавать. Критики были не злобными - они были равнодушными, что, пожалуй, хуже. Никакого скандала, просто пожатие плечами.
Двадцатилетний Гоголь сделал то, что умел делать лучше всего в минуты отчаяния - действовал резко и до конца.
Рейд по книжным лавкам
Вместе со своим слугой Якимом он обошёл петербургские книжные магазины и выкупил все непроданные экземпляры поэмы. Сколько их было - история умалчивает. Говорят, немного: тираж, судя по всему, и без того расходился туго. Потом всё это было сожжено в номере гостиницы.
Псевдоним защитил репутацию. Широкая публика так и не узнала, что за «В. Аловым» скрывается тот самый Гоголь, который через несколько лет напишет «Ревизора» и «Мёртвые души». Узнали только после его смерти - когда биографы начали разбирать архивы и расспрашивать тех, кто был рядом.
И вот тут появляется слуга.
Яким и его свидетельство
Яким не вёл дневников и не писал мемуаров, но он разговаривал. С теми, кто спрашивал и его рассказ о той ночи - о том, как они с барином ходили по лавкам, как тащили стопки книг, как жгли их - стал частью биографической легенды о Гоголе.
Меня в этой детали поражает одна вещь. Гоголь явно не думал о последствиях. Он был поглощён собственным жестом - немедленным, физическим уничтожением неудачи, но рядом стоял живой человек, свидетель и этот свидетель потом рассказал всё, что видел.
Это первый из целой серии гоголевских поступков, которые он совершал в одиночестве - но которые становились известны. Через двадцать три года история повторится в другом масштабе: февральские ночи 1852 года, печь в кабинете, крепостной Семён, которому Гоголь сам скажет, что жалеет о сожжённом и снова - свидетель.
Что именно он сжёг в 1829-м
С «Ганцем Кюхельгартеном» всё относительно ясно: поэма была опубликована, часть тиража уцелела. До революции было известно о четырёх сохранившихся экземплярах. Сейчас они считаются библиофильской редкостью и хранятся у частных коллекционеров.
Но вот что интересно: сжигая книгу, Гоголь сжигал и что-то ещё. Своё первое публичное «я». Тот образ начинающего поэта, который он сам же создал и который не оправдал ожиданий. Псевдоним В. Алов ушел в петербургском камине. Гоголь мог начать заново.
И он начал, уже через несколько лет - «Вечера на хуторе близ Диканьки», «Миргород», «Ревизор». Критика, которая холодно встретила романтическую идиллию юноши, рукоплескала сатире зрелого писателя.
Привычка, которая стала судьбой
Вот о чём я думаю, когда смотрю на всю эту историю целиком. Первое сожжение было импульсивным жестом самолюбивого молодого человека. Второе - в 1845 году, когда Гоголь уничтожил первую редакцию второго тома «Мёртвых душ», - было уже осознанным решением. Он сам объяснил его в «Выбранных местах из переписки с друзьями»: книга в том виде принесла бы вред, а не пользу.
Третье сожжение - февраль 1852 года - самое загадочное. Что именно горело в той печи, спорят до сих пор. Скорее всего, не законченный беловик второго тома - его, по всей видимости, никогда не существовало.
Черновики пяти глав остались нетронутыми. Значит, Гоголь жёг что-то другое - наброски, письма, тексты, которые не хотел оставлять потомкам.
Но Семён видел и рассказал, и тут круг замкнулся.
Привычка уничтожать собственные тексты - это не слабость и не безумие, как иногда пишут. Это особый способ отношения к написанному. Гоголь не мог отпустить рукопись в мир, пока не был уверен, что она готова. А готовой она не была никогда - потому что планка, которую он сам себе ставил, была недостижимо высока.
В этом смысле история с «Ганцем Кюхельгартеном» - не провал. Это первая страница одной и той же истории, которая длилась всю его жизнь. История о писателе, который больше всего боялся не критиков - а собственного несовершенства.