Утром Юля проснулась от того, что желудок издал такой звук, будто внутри пели киты. Она полежала, прислушиваясь к себе. Вчерашние слёзы, разговор с Лизой, Чандр на ногах — всё это смешалось в странный коктейль, от которого голова была лёгкой, а тело ватным.
— Есть хочу, — сказала Юля пустому дому.
Чандр, дремавший на крыльце, дёрнул ухом, но глаз не открыл.
Она оглядела свои запасы. В холодильнике стояла литровая банка молока от бабы Ани, которую та неизменно приносила по утрам. И всё. Ни крупы, ни хлеба, ни яиц, ничего. Пирог был съеден в первые дни. Юля вспомнила народную мудрость, которую часто повторяла мама: «Помирать собрался, а рожь сей». Смысл был простой: даже если кажется, что конец, жить всё равно надо. Есть, пить, ходить в магазин, готовить завтрак.
— Ладно, — сказала Юля. — Пойду рожь сеять.
Она натянула те же джинсы, в которых приехала (других не было), ту же футболку, сунула ноги в резиновые сапоги, которые принесла баба Аня. В зеркало смотреться не стала. Знала, что увидит там осунувшееся лицо, синяки под глазами, седину, которую некому теперь закрашивать.
— И ладно, — сказала отражению, даже не глядя.
На крыльце Чандр открыл один глаз, проводил её взглядом и снова закрыл. Дескать, иди, я посторожу.
Дорога до магазина была недолгой, но живописной. Юля шла по размятой колее, обходя лужи, и рассматривала деревенские дома. Они были разные — весёлые, с резными наличниками и яркими ставнями, и грустные, покосившиеся, с заколоченными окнами. Где-то лаяли собаки, где-то кудахтали куры, пахло дымом и свежим хлебом.
У калитки одного из домов стояла баба Аня. Она возилась с рассадой — переставляла что-то из ящика в ящик, приговаривая себе под нос.
— О, Юлька! — заорала она, завидев Юлю. — Лёгка на помине! А я как раз про тебя думала. Ты как, устроилась? Ешь там? Не замёрзла?
— Всё хорошо, тёть Ань, — улыбнулась Юля. — Спасибо вам за молоко. Я как раз в магазин собралась, продукты надо купить.
— В магазин — это правильно, — кивнула баба Аня. — А ты чо, ничего с собой не привезла?
— Не до того было, — честно сказала Юля.
Баба Аня посмотрела на неё внимательно, но расспрашивать не стала. Вздохнула только.
— Ты зайди ко мне потом, я тебе яиц дам свежих и творога. Своё, деревенское, не чета магазинному. А крупы в сельпе купишь. Там есть всё, недорого.
— Спасибо, тёть Ань, — растрогалась Юля. — Вы меня так выручаете.
— А чо не выручать? — удивилась баба Аня. — Соседи же. Мы с твоей матерью в школе вместе учились. Потом жизнь развела, но память осталась. А ты, гляжу, на мать похожа стала. Тоже красавица была, хоть и смурная какая-то.
Юля улыбнулась. Приятно было слышать про мать что-то, кроме «надо быть хорошей».
— Слушай, Юль, — вдруг понизила голос баба Аня, оглядываясь по сторонам. — А ты Лизавету-то нашу видела? Которая через два дома от тебя живёт?
Юля насторожилась.
— Видела, — осторожно сказала она. — Мы познакомились. Она... интересная женщина.
Баба Аня поджала губы, покивала:
— Интересная, эт точно. Ты смотри с ней, дочка осторожней. ЧуднАя она. Непростая.
— А что такое? — спросила Юля, чувствуя, как внутри зашевелилось любопытство.
Баба Аня ещё раз оглянулась, подвинулась ближе, заговорила почти шёпотом:
— Ведьма она. Или колдунья. Местные говорят, что она людей дурит. Приезжают к ней отовсюду, она им чего-то говорит, обряды разные делает. Глаза отводит, видать. А может, и правда помогает, кто её знает. Но недовольных пока не было. Вон, у Васильевых невестка забеременела после того, как к ней сходила. А у Кузнецовых муж пить бросил. Или это она помогла, или само, но факт есть факт.
Юля слушала и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Она вспомнила вчерашний разговор, карты, эти пронзительные глаза Лизы, которые смотрели прямо в душу.
— А по ночам она ходит, — продолжала баба Аня, войдя в раж. — Я сама видела! Луна светит, а она по полю идёт, в руках корзинка, травки всякие собирает. Колдовские, поди. И кот у неё чёрный?
— Серебристый, — машинально поправила Юля.
— Но всё же не простой. В общем, ты это... осторожнее. Хорошая она вроде баба, не со зла, но мало ли. Связываться с такими — себе дороже.
Юля кивнула, хотя внутри всё сопротивлялось. Лиза не казалась ей злой или опасной. Наоборот, после вчерашнего разговора на душе стало легче, как будто кто-то приоткрыл форточку в душной комнате.
— Спасибо, тёть Ань, — сказала она. — Я буду иметь в виду.
— Ну, иди, иди, — махнула рукой баба Аня. — А вечером зайди за яйцами. Я на крыльце оставлю, если меня не будет.
Юля пошла дальше, и всю дорогу до магазина думала о Лизе. Ведьма не ведьма, а видит насквозь. И от этого было одновременно страшно и почему-то спокойно. Страшно — потому что непонятно, как она это делает. Спокойно — потому что, кажется, впервые в жизни её видят настоящую, без масок.
***
Сельпо оказалось большим деревянным зданием с вывеской «Продукты», выцветшей от солнца и дождей. Внутри пахло мышами, мылом и ещё чем-то неуловимо советским. Высокие прилавки, за ними полки с товаром. Продавщица в синем халате лениво взвешивала печенье какой-то бабке. Очередь — человек пять — терпеливо ждала.
Юля встала в конец очереди, огляделась. В магазине было всё: от соли и спичек до резиновых сапог и мисок. На прилавке стояли банки с тушёнкой, сгущёнкой, килькой в томате. В стеклянной витрине лежали сыр, колбаса, масло — всё как полвека назад, без пластиковых упаковок, просто нарезанное кусками и завёрнутое в бумагу.
Очередь двигалась медленно. Бабки обсуждали цены, погоду, чью-то корову, которая забрела не туда. Юля слушала этот неспешный говор. Здесь никто никуда не спешил. Здесь жизнь текла медленно, как та река, которую она переплывала на лодке.
Вдруг впереди что-то звякнуло. Мужчина, стоявший перед ней, уронил мелочь — монетки покатились по грязному полу во все стороны.
— Чёрт, — сказал он и наклонился собирать.
Юля тоже нагнулась, подобрала две монетки, закатившиеся под стойку, протянула ему:
— Держите.
— Спасибо, — сказал он, разгибаясь, и посмотрел на неё.
И замер.
Юля тоже замерла.
Потому что это был Андрей.
Её Андрей, с которым они бегали на речку, когда ей было четырнадцать, а ему пятнадцать. Который носил её рюкзак, когда она уставала. Который дарил ей полевые цветы и смотрел так, что внутри всё переворачивалось. Который сказал однажды: «Вырастем — поженимся». А потом приехал её отец, поговорил с его родителями, и Андрей исчез из её жизни. Навсегда, как тогда казалось.
Он почти не изменился. Те же глаза — серые, с тёплым отливом. Те же скулы, тот же разрез губ. Только волосы тронула седина, и морщинки собрались у глаз. И взгляд стал другим — взрослым, уставшим, но всё таким же родным.
— Юлька? — выдохнул он. — Ты?
— Андрюха... — только и смогла сказать Юля.
Они стояли посреди сельпо, среди бабок с сумками и запаха селёдки, и время остановилось.
— Ты откуда? — спросил он наконец. — Ты же в городе...
— Приехала, — сказала Юля. — В Макарово. У меня тут дом.
— Дом? — не понял он. — Вы же продать хотели...
— Передумала, — улыбнулась Юля. — Не продала.
Он смотрел на неё так, будто не верил своим глазам. Протянул руку, коснулся плеча — осторожно, будто боялся, что она исчезнет.
— А ты как здесь? — спросила Юля.
— Я в соседнем селе живу, — сказал он. — Тихоновка, слышала? С работы ехал, заехал за хлебом. И тут ты...
— Женат? — спросила Юля и сама удивилась своей прямоте.
Он помолчал, потом кивнул:
— Женат.
Юля кивнула в ответ. Конечно. Конечно, женат. Ему сорок шесть, он мужчина видный, не мог не жениться.
— Ладно, — сказала она, чувствуя, как внутри что-то больно сжимается. — Я пойду, очередь двигается.
— Юль, постой, — он взял её за руку. — Дай номер телефона. Или... как тебя найти?
— Я без телефона сейчас, — сказала Юля. — А найти — Ты ведь мой дом знаешь? На взгорке, у старой яблони.
— Знаю, — кивнул он. — Я приеду.
— Зачем? — спросила она.
Он посмотрел на неё долгим взглядом и ничего не ответил. Только улыбнулся — той улыбкой, от которой у четырнадцатилетней Юли подкашивались ноги.
— Я приеду, — повторил он. — Обязательно.
Подошла его очередь, он быстро купил хлеб, махнул ей рукой и вышел. А Юля осталась стоять, сжимая в руках пустую корзинку, и чувствовала, как сердце колотится и щемит непонятно от чего.
***
Домой она шла как во сне.
Купила гречку, макароны, масло, хлеб. Продавщица что-то говорила про сдачу, Юля кивала, не слыша. Всё время перед глазами стояло его лицо. Те же глаза. И эта улыбка.
Дома она села на крыльцо, обхватила колени руками и закрыла глаза.
Лето, ей четырнадцать. Они сидят на берегу реки. Андрей что-то рассказывает, размахивает руками. Она смотрит на него и не слышит ни слова — только видит, как солнце запуталось в его волосах, как он смеётся, как пахнет от него речной водой и травой.
— Вырастем — поженимся, — говорит он.
— А родители? — спрашивает она.
— А что родители? Мы сами решим.
Она верит. Она тогда верила во всё.
А потом приехал отец. Поговорил с Андреем. О чём — она не знала до конца, но Андрей после того разговора стал избегать её. А через год она уехала поступать в тот ВУЗ, который выбрал папа. И Андрей остался в прошлом.
Юля открыла глаза. Чандр сидел рядом и смотрел на неё жёлтыми глазами.
Она потрогала щёки — мокрые. Плачет, сама не заметила.
— Всё хорошо, Чандр, — сказала она. — Всё хорошо. Просто... прошлое пришло.
Кот фыркнул и отвернулся. Дескать, разбирайся сама.
Юля встала, зашла в дом. Поставила сумку с продуктами на стол, машинально разобрала. Потом подошла к зеркалу, которое висело над рукомойником.
Из стекла на неё смотрела женщина. Уставшая, с сединой в волосах, с покрасневшими глазами. Морщинки, пигментные пятна, осунувшееся лицо.
— Глупая, — сказала она себе. — Тебе сорок пять. У тебя рак. А ты как девчонка.
Зеркало молчало. Но где-то внутри, глубоко, кто-то шепнул: «А сердцу не прикажешь. Сердцу всё равно, сколько тебе лет и что у тебя внутри. А любовь она не забывается…»
Юля вздохнула, отошла от зеркала. Чандр уже спал на крыльце, подставив серебристую шерсть вечернему солнцу.
— Эх, Чандр, — сказала Юля. — Зачем я его снова увидела?
Кот даже ухом не повёл.
Но на душе почему-то стало тепло.
***
Утром Юля проснулась с мыслью, которая не давала покоя всю ночь: фотографии. Где-то здесь, в этом доме, должны быть старые фотографии. С того лета, когда ей было четырнадцать, а Андрею пятнадцать. Она точно их привозила сюда, прятала от родителей, чтобы не нашли и не устроили очередной скандал: "Что это за мальчик? Почему ты с ним общаешься? Ты должна думать об учёбе!"
Она вскочила, натянула джинсы и полезла на чердак.
Лестница скрипела жалобно, как живая. Ступеньки прогибались под ногами, и Юля боялась, что одна из них просто провалится, и она рухнет вниз вместе с остатками старой жизни. Но лестница выдержала.
Чердак встретил её запахом пыли, старого дерева и ещё чего-то неуловимо сладкого — может, сухих трав, которые мама когда-то развешивала здесь для просушки. Свет проникал сквозь маленькое окошко под крышей, пыльными лучами разрезая полумрак. Везде стояли коробки, сундуки, старые чемоданы, свёртки, узлы — всё, что накопилось за годы и что было жалко выбросить.
Юля огляделась. С чего начать?
Она подошла к ближайшему сундуку, откинула крышку. Внутри лежали старые вещи — мамины платья, папины рубашки, какие-то тряпки, уже не нужные, но хранимые на всякий случай. Юля провела рукой по ткани, и откуда-то из глубины памяти всплыл запах маминых духов.
Не то.
Она двинулась дальше. В углу стоял старый чемодан, коричневый, с потрескавшейся кожей и медными застёжками. Юля узнала его — это был её чемодан, с которым она ездила в пионерский лагерь. Она опустилась на колени, отщёлкнула замки. Чемодан открылся со вздохом, выпустив облако пыли.
Внутри лежало её детство.
Сверху — выцветший пионерский галстук, который она носила в четвёртом классе. Под ним — школьные тетради с каллиграфическим почерком, пятёрки красными чернилами. Ещё ниже — грамоты за участие в олимпиадах, дипломы, похвальные листы. Всё правильное, всё хорошее, всё то, чем гордились родители.
Юля отложила это в сторону. Не то.
Под грамотами лежал альбом. Старый, потрёпанный, с выцветшей обложкой. Юля взяла его в руки, и сердце забилось чаще. Она узнала этот альбом, в который она клеила фотографии тайком от родителей.
Она открыла.
Первая страница — они с подружками на речке. Лето, солнце, дурацкие купальники, счастливые лица. Юля вгляделась в себя — худенькая, загорелая, с косичками и смешными веснушками. Глаза горят, улыбка до ушей. Не то, что сейчас.
Дальше — школьные фото, выпускной в начальной школе, какие-то праздники. И вдруг — он.
Андрей.
Фотография была чёрно-белая, любительская, чуть смазанная. Они сидели на том берегу.
Юля провела пальцем по фотографии, и вдруг защипало в глазах.
Дальше — ещё. Они на поляне, с букетами полевых цветов. Они у старой яблони в её саду — той, что сейчас цветёт за окном. Они просто стоят рядом, стеснительные, счастливые, ничего не знающие о том, что будет дальше.
На одной фотографии Андрей держал в руках рисунок. Юля пригляделась — это была яблоня, которую она рисовала в четырнадцать лет. Она подарила ему этот рисунок, и он сохранил его, сфотографировался с ним. А потом, когда отец запретил им встречаться, Андрей вернул ей все рисунки. Через общих знакомых, тайком. С запиской: "Сохрани. Это наше".
Юля перевернула страницу. Под фотографиями лежали рисунки. Много рисунков. Она вытащила их, разложила вокруг себя на пыльном полу.
Вот яблоня. Акварель, немного наивная, но живая. Каждая веточка выписана с любовью, каждое яблочко круглое, румяное.
Вот портрет Андрея — карандашом, она рисовала его тайком, когда он не видел. Он тогда обижался: "Почему тайком? Я хочу смотреть!" А она стеснялась.
Вот их поляна, река, закат — цветными карандашами, старательно, с любовью к каждой детали.
А вот — проект сада. Юля замерла.
Большой лист, пожелтевший по краям, в клеточку, как тетрадный. Но рисунок был серьёзным: схема участка, дорожки, клумбы, деревья, скамейки. И подпись детским почерком: "Сад моей мечты. Когда вырасту, у меня будет такой".
Юля смотрела на этот рисунок и не верила глазам. Она помнила этот момент. Ей было четырнадцать, они с Андреем мечтали о будущем. Он говорил: "У нас будет свой дом, и ты посадишь сад". А она рисовала. Она точно знала, каким будет этот сад. И нарисовала.
А потом пришли родители, вуз, работа, замужество, бесконечная гонка — и она забыла. Забыла, что умеет не только отчёты писать, но и красоту создавать.
Юля сидела на пыльном полу чердака, держала в руках свой детский рисунок, и слёзы текли по щекам. Она не вытирала их. Пусть.
Вспомнилось, как в художественную школу хотела пойти — родители не отпустили, сказали, далеко и дорого. Как мама говорила: "Рисованием денег не заработаешь, это баловство". Как папа настаивал: "Иди на экономиста, это надёжно, это профессия". Как она послушалась. Как всегда слушалась.
Андрей тогда сказал: "Не слушай их. Ты талантливая. Ты должна рисовать". Но она не посмела ослушаться. Ей было четырнадцать, она была хорошей девочкой.
Хорошая девочка выросла, стала хорошей женщиной, хорошей женой, хорошей матерью. И забыла, что когда-то умела мечтать.
Юля перебирала рисунки и вспоминала. Вот этот она рисовала в восьмом классе, после урока биологии — им показывали цветы, и она пришла домой и нарисовала целый луг. Вот этот — портрет мамы, мама тогда удивилась: "Неплохо, но ты уроки сделала?" Вот этот — смешной, абстрактный, она просто пробовала краски.
И всё это лежало здесь, на чердаке, пылилось, ждало. Ждало, когда она вернётся.
— Глупая, — шепнула Юля. — Какая же я была глупая. Я думала, что успею. Что ещё будет время. Что сначала надо выучиться, потом поработать, потом семью создать, потом детей поднять, а потом... А потом уже поздно.
Она посмотрела на свои руки. Руки были уже не те — с пигментными пятнами, с сухой кожей. Руки сорокапятилетней женщины, которая двадцать пять лет мыла посуду, печатала отчёты, убирала квартиры. Но они помнили, как держать кисть. Они помнили.
Внутри что-то щёлкнуло. Не больно, а скорее как переключение тумблера.
— Я хочу, — сказала Юля вслух. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Я хочу рисовать.
Сказала — и испугалась. Привычный голос внутри завёл своё: "Поздно, поздно, поздно. У тебя рак, тебе лечиться надо, а не рисовать. Ты ничего не умеешь, ты забыла всё. Смешно в сорок пять начинать".
Но другой голос, тот, который проснулся во сне про Индию, ответил: "А когда, если не сейчас? Сколько тебе осталось — неизвестно. Но эти дни ты можешь прожить по-настоящему. Хотя бы для себя".
Юля взяла в руки рисунок с яблоней. Яблоня была почти как та, что росла за окном, — старая, развесистая, в цвету. Только на рисунке она была молодая, как и сама Юля.
— Я вернулась, — сказала Юля рисунку. — Прости, что так долго.
Она прижала рисунок к груди. Бумага была тёплая, живая, как будто тоже ждала этого момента.
— Я не забуду тебя больше, — пообещала она той девочке, которая сидела на этом чердаке тридцать лет назад и мечтала о саде. — Я обещаю.
С чердака она спустилась не с пустыми руками. В одной руке — альбом с фотографиями, в другой — стопка рисунков. И ещё этот, с яблоней, — отдельно, к сердцу.
Внизу её ждал Чандр. Он сидел на крыльце и смотрел на дверь с таким видом, будто говорил: "Ну, наконец-то. Я уж думал, ты там заночуешь".
Юля прошла в комнату, положила рисунки на стол, альбом рядом. Потом села на стул и долго смотрела на всё это богатство.
— Чандр, — позвала она. — Смотри, что я нашла.
Кот лениво подошёл, запрыгнул на колени (впервые сам, без приглашения!), уткнулся носом в рисунок. Муркнул.
— Нравится? — спросила Юля. — Это я рисовала. Когда-то.
Кот посмотрел на неё жёлтыми глазами и замурчал. Громко, одобрительно.
— Ну, раз Чандр одобряешь, значит, не всё потеряно, — улыбнулась Юля. — Завтра пойду искать краски. В сельпо вроде были акварель и кисточки. Дешёвые, детские, но для начала сойдёт.
Она ещё раз посмотрела на рисунок с яблоней.
— Я начну, — сказала она. — Хоть с этого. Хоть для себя. Пока могу.
За окном звенел майский день. Пели птицы, пахло цветущей яблоней. А Юля сидела за столом, перебирала старые рисунки и улыбалась.
Впервые за долгое время — не через силу, не потому что надо, а потому что внутри разгорался маленький огонёк. Который она погасила в себе тридцать лет назад, чтобы стать хорошей.
Он разгорался снова.
Это 5 глава книги "Хорошая девочка сломалась"
Как купить и прочитать все мои книги, смотрите здесь