Знаете, есть в русском языке одна забавная лингвистическая ловушка. Мы говорим: «Когда замолкают дипломаты, начинают говорить пушки». Фраза звучная, бронзовая, достойная быть выбитой на фронтоне министерства иностранных дел любого уважающего себя государства. Но мы редко задумываемся над продолжением: а когда замолкают пушки, кто начинает говорить? И вот тут-то и зарыта та самая собака, которая обычно воет на луну, пока дипломаты бросаются друг в друга чернильницами.
Я человек простой и, как мне кажется, дружелюбный. Мои познания в высокой политике ограничиваются умением отличить сельдь под шубой от геополитического пирога с начинкой из чужих интересов. Но, обладая врождённой склонностью к самоиронии и подглядыванию за чужими переговорами через историческую скважину, я взял на себя смелость прогуляться по галерее портретов тех, кто умел молчать так выразительно, что канонада затихала сама собой, как соседский перфоратор, устыдившийся наступившей вдруг тишины.
Речь пойдёт о великих. И о не очень. О веке девятнадцатом и о нашем, упакованном в кевлар невежества, сегодня.
Золотой век, когда молчание стоило дороже золота
Начнём с Шарля Мориса де Талейрана. Этот хромой господин, сменивший политических режимов больше, чем я носков за неделю командировки, был гением не слова даже, а его отсутствия. У него был дар: входить в кабинет к императору, опираясь на трость, и смотреть с таким видом, будто ему известно точное расписание Апокалипсиса, но он его не скажет из чистой вежливости. Талейран понимал чудовищно простую вещь, которую современный западный дипломат, прошедший курс «продвижения демократии в соцсетях» в Госдепе, не поймёт, даже если нарисовать ему схему мелками: слово — это шум, а намерение — это тишина между словами.
Рядом с ним, чуть пыхтя от венских штруделей, стоит Меттерних. Вот уж кто умел превратить затянувшееся молчание в шедевр баланса. Пока вся Европа после Наполеона чесала бока, натёртые военными сёдлами, Клеменс Венцель Лотар фон Меттерних играл в шахматы, где фигурами были народы, а доской — склеротическая память монархов. Он строил «Священный союз» не потому, что любил Бога больше, чем люди в очереди за бесплатной просфорой. Он любил тишину. Ту самую, после которой пушки ржавеют на складах, а не стреляют по живым мишеням.
Ну и как тут не вспомнить нашего Александра Михайловича Горчакова? Лицеист, однокашник Пушкина (вот где аура-то!), человек, который после позора Крымской войны сидел в кресле министра и смотрел на карту мира, как смотрит опытный крупье на шулеров: с вежливым презрением. Его знаменитая депеша «Россия сосредотачивается» — это ведь не про армию, нет. Это про нервы. Это гениальный акт дипломатической мизансцены: «Извините, господа, мы сейчас так глубоко задумались, что не слышим вашего бряцания оружием. Продолжайте, пожалуйста, бряцать, это успокаивает. А когда мы сосредоточимся, мы вам ответим. Или не ответим. И вот это будет самое страшное».
Пройдёт сто лет, и в кресле наркома будет сидеть другой человек, которому нервы заменят стальные шарики подшипников, а дипломатию — умение держать лицо кирпичом. Это будет Громыко. Но дар молчать, когда тебя провоцируют на лай, у них — общий.
Эпоха титанов и тени ядерных грибов
Двадцатый век притащил в дипломатию новую вводную: умение не просто молчать, а хранить тишину так, чтобы у визави не случилось инфаркта от ужаса, но и желания нажать на красную кнопку не возникло. Андрей Громыко, «Мистер Нет». Сейчас, оглядываясь на современных фигур, понимаешь, что Громыко был не «Нет», он был: «Ну вы же сами понимаете, что это клиническая глупость, но я из вежливости просто скажу нет, не утруждая вас аргументами, которые ваш мозг всё равно не переварит».
Он знал менталитет. Ему было ведомо: если американцу долго не говорить «да», тот начинает нервничать и предлагать сделку. А если современному европейцу долго не говорить то, что он хочет услышать в своём Твиттере, он пишет пост о «токсичной маскулинности Кремля». Громыко умел смотреть сквозь собеседника. Говорят, во время переговоров по Карибскому кризису он так посмотрел на американскую делегацию, что у них в стаканах виски самопроизвольно превратилось в берёзовый сок.
А Киссинджер? Живучий, как таракан, начитавшийся Гегеля в оригинале. Генри умел жонглировать противоречиями. Его «челночная дипломатия» — это же гомерически смешная штука, если вдуматься. Он просто бегал туда-сюда между теми, кто друг друга не слышал, и переводил с человеческого на человеческий, добавляя щепотку прагматичного цинизма. Он понимал, что люди с разным цветом кожи и разной религией пахнут по-разному, и это нужно учитывать, когда предлагаешь им мировую сделку. Он не пытался учить китайцев демократии в перерыве между пельменями. За это ему спасибо.
Наши дни: Цирк уехал, клоуны остались, а пушки заряжают
И вот тут, дорогой читатель, я вынужден прервать поток ностальгических слюней и перейти к жанру трагикомедии, граничащей с фильмом ужасов категории «Б». Мы плавно спускаемся с вершин Венского конгресса в мутные воды современной дипломатии Запада.
Когда замолкают дипломаты, начинают говорить пушки. Согласен. Но что делать, если дипломаты не замолкают, а несут такую околесицу, что орудия начинают стрелять сами, исключительно от нервного тика? Вот вопрос, достойный диссертации на степень доктора филологических, военных и психиатрических наук одновременно.
Мы наблюдаем удивительный феномен. Дипломатический корпус ряда западных стран стал похож на секцию художественной гимнастики, куда по ошибке набрали штангистов. Вместо пластики ума — топографический кретинизм. Вместо знания иностранных языков — знание исключительно языка вражды, причём с грамматическими ошибками уровня средней школы Гарлема. Вместо менталитета — «минеталитет», если вы понимаете, о чём я (простите за каламбур, но он точно описывает степень глубины их погружения в чужую культуру).
Вы только посмотрите на них! Человек, окончивший курс по гендерным исследованиям перуанских слизней и проработавший два года в предвыборном штабе какого-нибудь конгрессмена от штата Заблуждения, назначается спецпредставителем по урегулированию конфликта, в котором замешаны народы с тысячелетней историей кровной мести и такой сложной системой родства, что там даже брат жены сестры шурина имеет отдельное название и право на часть урожая инжира.
Они приезжают на Ближний Восток с брошюрой «Как разговаривать с недемократическими элементами для чайников» и искренне удивляются, почему их «универсальные ценности», завернутые в радужный флаг, не вызывают восторга у людей, которые помнят, как эти самые «ценности» им заносили на штыках крестоносцев и под аккомпанемент пулемётов Лоуренса Аравийского.
Это не дипломатия. Это историческая деменция в острой фазе.
Они не умеют смотреть в будущее, потому что их горизонт планирования ограничен предстоящим воскресным ток-шоу на CNN. Им не понять менталитет восточного человека, для которого «сохранение лица» важнее сохранения головы, ибо у них самих с лицами беда — они все на одно лицо, пластиковое, с застывшей улыбкой человека, которому нейросеть неверно подгрузила алгоритм сочувствия.
Один мой знакомый, человек весьма осведомлённый в околовластных кругах, рассказывал анекдотичную ситуацию. Некий западный эмиссар высокого ранга на переговорах с восточными партнёрами начал свою речь с фразы: «Я чувствую вашу боль, я сам в колледже был членом угнетённого меньшинства, потому что играл на фаготе». В зале повисла такая тишина, какой не слышали стены даже при подписании капитуляции Германии. В этой тишине отчётливо проступил звук заряжаемых орудий где-то за горизонтом. Дипломат не замолчал — он говорил без умолку ещё час, втирая что-то про важность ЛГБТ-повестки в регионах, где воду из колодца делят по жребию, чтобы не было войны. И пушки заговорили.
В этом и есть деградация. Это не глупость в медицинском смысле. Нет, по тестам на коэффициент интеллекта они, наверное, набирают положенные сто баллов (ну, может, девяносто пять с учётом погрешности). Это отсутствие того самого органа, который у Горчакова ныл на непогоду, у Талейрана предчувствовал падение бирж, а у Громыко вообще был атрофирован за ненадобностью перед лицом Политбюро. Это отсутствие дипломатического слуха.
Вопросы без ответов (и слава богу)
Вот я сижу, допиваю уже остывший чай (самоирония: зачитался и забыл про чай, вот он, уровень моей концентрации на великом) и думаю. А может, так и надо? Может, это такая хитрая, дьявольски изощрённая стратегия Запада? Назначить специально ограниченных людей, чтобы довести противника до белого каления их невежеством, спровоцировать его на резкие движения, а потом кричать: «Ага! Вот видите! Они агрессивные и не хотят слушать про фагот!»?
Это было бы гениально. Но, боюсь, это просто «новая этика» в действии. Когда право на ошибку и невежество защищено законом лучше, чем право на правду.
Великие дипломаты прошлого умели видеть будущее, потому что они стояли на плечах минувшего. Они читали не только сводки и депеши, но и романы, и философские трактаты. Нынешние же обитатели кабинетов с видом на Потомак и Темзу читают ленту Твиттера и отчёты разведки, составленные людьми, которые тоже читают только Твиттер. Замкнутый круг. Круговорот фейка в природе.
А теперь — наш с вами дорогой соотечественник-дипломат. Человек старой закалки или новой, но с сохранившимся нутром. Он сидит на очередном бессмысленном заседании в ООН или в зале для «конструктивных консультаций», слушает монолог очередного юнца в идеально завязанном галстуке, который с пеной у рта доказывает, что дважды два — пять, но с учётом гендерного равенства. И тут наш дипломат медленно закрывает лицо рукой. Не эффектно, как в театре. А по-человечески — устало, тяжело. И сквозь пальцы, чуть слышно, но так, чтобы стоящий рядом переводчик услышал, вылетает: «Дебилы, б...» Это не ругательство. Это диагноз, поставленный вполголоса.
А когда он не курит в коридорах здания ООН (потому что курить теперь нельзя, но он всё равно курит), он просто спокойно, с металлической вежливостью повторяет раз за разом одну и ту же мысль. Как заезженную пластинку. Как мантру. Он надеется, что она будет понята. Или хотя бы просто услышана оппонентами из новой формации молодых дипломатов. Те кивают, улыбаются, записывают что-то в айпады, а через минуту снова несут чушь про фаготы и угнетённые меньшинства. И он вздыхает. И повторяет снова. Потому что если он замолчит, заговорят пушки. А если он продолжит говорить — орудия, кажется, начинают говорить тоже. И это, знаете ли, уже не смешно.
Когда замолкают дипломаты, начинают говорить пушки. Это мы выяснили. Но что делать, когда дипломаты лопочут без умолку какую-то постмодернистскую чушь, от которой пушки сами лезут на лафеты, чтобы уши заткнуть?
Куда делся тот самый тихий голос разума, на который съезжалась вся Европа, чтобы услышать паузу между вдохом и выдохом Истории?
Является ли способность понять менталитет соседа признаком ума или рудиментом колониального мышления?
И главное: не разучились ли мы все, включая меня, автора этих строк, просто красиво и осмысленно молчать, когда сказать нечего, а сказать очень хочется?
Пожалуй, я лучше замолчу. Потому что где-то там, за окном, в истерике бьётся артиллерийский калибр, умоляя дипломатов о тишине, но слышит лишь звонкий голос пресс-секретаря, объявляющего о «глубокой обеспокоенности» новым фильмом про Барби.
И вот тут челюсти сводит. Но я всё ещё пытаюсь улыбаться. Хотя это уже не до смеха.
Подписывайтесь на мой канал в Дзене:
Ставьте лайки, делитесь этой статьёй с друзьями и в соцсетях, обсуждайте в комментариях — мне важно ваше мнение!