Она появилась у ворот рынка в среду, ещё до открытия

Она появилась у ворот рынка в среду, ещё до открытия. Небольшая пегая дворняга – серая с подпалинами, с черным носом и глазами цвета янтаря.

Люди огибали её по широкой дуге. Кто смотрел в телефон, кто вдруг вспоминал что-то важное где-то в другой стороне.

– Только не останавливаться, – шептала себе Светлана, перехватив сумки поудобнее. – У тебя съёмное жильё, запрет на животных, старший в школу ходит, младший – в сад. И деньги считаешь до копейки.

Но семилетний Алёша уже тормозил, уже тянул её за руку.

– Мам, смотри! Она ждёт кого-то, да? Как Хатико в кино, помнишь?

Светлана поморщилась. Только Хатико ей сейчас не хватало. После развода прошло меньше года, она всё ещё не привыкла к тому, что надо самой закрывать квитанции, самой водить детей, самой решать – что правильно, а что нет.

– Нет, Алёша. Нам нельзя.

– Но мам, – в голосе сына зазвенело что-то упрямое и отчаянное одновременно. – Она же одна. И холодно ведь.

Светлана невольно взглянула на небо. Ноябрьское, низкое, набрякшее мокрым снегом. Первые хлопья уже кружились над асфальтом. Собака подняла морду навстречу холоду, и снежинка упала прямо ей между глаз – и тут же растаяла, как слезинка.

– Давай хотя бы колбасу отдадим? – Алёша уже нырял в авоську.

– Стоп! Вы чего это надумали?

Голос был громкий и недовольный. К ним спешил охранник рынка – мужчина лет пятидесяти в потёртой куртке с нашивкой «Охрана», раздражённый, как человек, которому приходится делать одно и то же по двадцатому разу.

– Не кормите её! Третий день тут сидит, дирекция велела убрать, а она ни в какую. Только накормите – и уже не прогонишь.

– А что с ней будет? – тихо спросила Светлана.

– Не моя забота, – отрезал охранник. – Позвоним в службу отлова, они разберутся. Тут приличное место, не приют.

«Не моя забота». Светлана слышала эту фразу много раз за последний год. Из уст бывшего мужа. Из уст хозяйки квартиры, когда у Алёши была ветрянка и надо было задержать оплату на неделю. Из уст свекрови, которая вдруг перестала замечать внуков.

Алёша смотрел на мать – серьёзно, без слёз, но с таким ожиданием, что она поняла: он запомнит этот момент. Запомнит, что она сделала. Эти слова - "Не моя забота".

Светлана медленно выдохнула.

– Алёш, подержи сумку. Сейчас позвоню тёте Гале. Спрошу, пустит ли нас на недельку пожить – всех, вчетвером. Пока я не найду квартиру, где с собакой можно.

Собака словно что-то уловила в воздухе. Подняла голову и посмотрела на них – уже не с вопросом, а чем-то похожим на осторожную надежду.

– Как её назовём? – Алёша уже тянул сумку. – Может, Дымка?

Дымка тихо вильнула хвостом.

Вечером того же дня в двухкомнатной квартире тёти Гали стало тесно и шумно.

– Света, ты вообще в своём уме? – тётя всплеснула руками, глядя на мокрую собаку, которая виновато жалась к порогу. – У меня и так Андрей с женой через неделю приезжают, куда я вас тут всех дену?

– Галь, временно. На недельку, временно же, – Светлана говорила спокойно, хотя внутри всё дрожало.

– Временно! – тётя нервно потёрла ладони. – А кормить её чем? А гулять кто будет? Я в твои сумасшествия вписываться не подряжалась.

– Я буду гулять! – вмешался Алёша, уже стащивший куртку. – И кормить! Мне на день рождения деньги давали, я не всё потратил.

Тётя Галя уставилась на племянника, потом – на Светлану, потом – на собаку.

Дымка в этот момент осторожно, почти неслышно, подошла и положила голову на тётины тапочки. Просто так. Без всякой хитрости.

– Вот артистка... – пробормотала тётя, но голос её стал мягче. – Блохи есть небось.

– Галь, – Светлана присела рядом, – помнишь, ты мне рассказывала, как в девяносто шестом к тебе мамина сестра приехала с двумя детьми и прожила четыре месяца? Ты не выгнала.

– То люди! – но тётя уже тянулась почесать собаку за ухом.

– Но собаки – тоже люди, – тихо сказал Алёша.

В комнате стало тихо.