Часть первая
***
В Колыму я влюбился сразу и навсегда, как только попал на нее. Как говорится – любовь с первого взгляда (очень хочется надеяться, что это чувство было взаимным). Да и как могло быть иначе? Если попал я туда в возрасте семи с половиной лет, прибыв с родителями из Донецка.
Город славный, но полный ограничений для ребенка. Мне не хватало в нем места для путешествий. Ковыряться в песочнице, перед окном квартиры, или пинать мячик, напротив сохнущего соседского белья, мне всегда было откровенно скучно. Куда интересней было уйти в поход на терриконы за абрикосами или ловить ящериц, разжечь костер, а еще лучше гонять – лягушек в прудах охладителях какого-то предприятия. Там же можно было насобирать, у железнодорожной насыпи, круглых окатышей, оставшихся после окончания неизвестных мне манипуляций, в производстве коксования угля и плавки стали. Ведь Донецк моего далекого детства - не только город шахтеров, но и город металлургов. Я видел в городе памятник сталевару и очень хотел им стать, когда вырасту. А еще можно было убежать в лесопосадки, разделяющие поля.
Каждый раз, неизвестно как (до сих пор это для меня величайшая загадка), меня и совращенных мною, с пути истинного, моих друзей находила мама и приводила назад во двор. Снова в плен города. При этом друзья, зачастую, подвергались дома жестокой порке. Меня и пальцем мама не трогала, наверное, уважая внутренние свободы и неукротимый дух путешественника. Даже не помню, ругала ли? Мне бы такое смирение и хладнокровие по жизни…
А еще меня мучала совесть за то, что друзья получали ремня практически из-за меня. До сих пор мучает. Мне мама об этом говорила, перед моим очередным побегом за пределы двора. Став чуть старше я уже осознавал, что поступаю нехорошо, по отношению к друзьям, и оставался с ними. Бегая вокруг дома, играя в прятки и «войнушку».
***
И вот – далекое путешествие на поезде в Москву, а оттуда самолетом, с несколькими посадками на дозаправку (в Свердловске и Братске, если не ошибаюсь), в Магадан. На дворе стоял август 1980 года. Вся страна была в эйфории от международной «Олимпиады-80», проходившей в это время в Москве. По телевизору вышла серия мультфильмов про Мишку–олимпийца «А Баба-Яга - против». На каждом шагу были плакаты и сувениры, в виде симпатичного талисмана - Олимпийского Мишки, с пятью кольцами, символами пяти континентов планеты, на широком поясе. Привез, такого резинового Мишку, и я на Колыму.
В аэропорту нас встретил отец. Он уехал в Магаданскую область годом раньше. Поэтому я и не получил свою положенную порцию ремня за регулярные побеги с территории двора, причем - с нарастающим рецидивом…
Потом мы долго ехали автобусом «ЛАЗ» из магаданского аэропорта, расположенного рядом с поселком Сокол, в райцентр Тенькинского района, поселок Усть-Омчуг. На вершине перевала, который все знают под названием «Сто тридцать первый» (это расстояние Тенькинской трассы, в километрах, от поселка Палатка в сторону поселка Усть-Омчуг) мы остановились на отдых. Мужики курили. Я с удивлением рассматривал неизвестный мне гористый пейзаж, с преобладанием голых сопок, серого и рыжего цвета, а также незнакомую флору. Помню, меня очень заинтересовала группа экземпляров одного вида растения, мужественно противостоящая прохладному северному лету, на самой вершине перевала. Это был настоящие густые колосья, с длинными, вьющимися на ветру, волосками, на конце каждого зернышка. Я высказал мысль, что это «хлеб», но отец сказал, что «хлеб» здесь не растет. Очень холодно. Сейчас думаю, что это был один из видов ковылей.
На дне глубокого ущелья лежала, черной кучей, гора автомобильных покрышек. Видимо, водители (тогда их звали шоферами) меняли на вершине перевала колеса, а старые, уже негодные покрышки, скатывали с обрыва. Увлекательное, наверное, было зрелище.
Позже, примерно в 1988-1989 годах, на этом перевале, «Мосфильм» снимет художественный фильм «Приговоренный», о работе шоферов на Колымской трассе. С перевала, согласно сценария, будет опрокинут, на дно ущелья, грузовик. Я в машинах разбираюсь слабо, но всезнайки говорили, что это был импортный «Магирус». Остатки этой машины еще долго лежали там, пока в «лихие девяностые» сборщики металлолома не вытащили и не сдали их на металл.
Тогда покрышек тоже стало значительно меньше. Ведь на перевале нет деревьев на костер, особенно под толстым слоем снега. А лежащая на обочине старая покрышка – это шанс не сгинуть в пятидесятиградусный мороз, да с ветерком, в случае поломки авто, пока кто-нибудь не подберет. Есть шанс сохранить жизнь у горящего колеса. И только потом, если никто не едет мимо, придется срывать со своей замершей машины деревянные борта, утеплитель, жертвовать запасные, а после и действующие колеса. Напоследок - сжечь саму машину, ради выживания. Бывало и такое на колымских перевалах…
По этой же причине водители грузовиков, везущих в колымские поселки уголь, небольшую часть своего груза скидывали на перевалах, у обочины. Это был запас топлива для тех, кто попадет в беду, на замороженной трассе.
Но пока я о таком не знал и радовался жизни. Изучал Колыму, как космонавт изучает новую планету, впервые высадившись на ней. Она была для меня действительно – другой планетой. Таинственной, неведомой, ни на что не похожей, такой манящей и загадочной.
***
Переночевав в гостинице Усть-Омчуга, мы отправились дальше, по живописной Ветренской трассе, но уже на другом на автобусе «ЛАЗ», в поселок Ветреный, расположенный на правом берегу Колымы. Там я впервые и встретился с этой рекой.
Ветреный встретил прохладой, которая шла от главной реки области. В этом небольшом поселке была конечная остановка автобуса. Через Колыму нас переправили на пароме, который состоял из деревянного настила, перекинутого через палубы двух небольших речных теплоходов.
В теплое время года - единственная возможность перебраться на левый берег Колымы, куда мы следовали, в поселок Сибик–Тыэллах, с остановкой, по пути, в поселке Мой-Уруста. Ехали на автобусе «КАВЗ», так как «ЛАЗы» уже там не ходили. Ветреный был для них конечным пунктом. Качество грунтовой дороги было гораздо хуже.
Находясь на берегу Колымы, я рассматривал эту реку, которая мощно и с каким-то особенным достоинством, несла свои замутненные золотодобытчиками воды еще дальше на Север. Нам с ней было по пути. У самого берега, на мелководье, в чуть прогревшейся воде, весело резвилась рыбья молодь, на которую никто не обращал внимания.
Колыма в этом месте была довольно узкая и, думаю, глубокая. Поэтому и течение тут было приличное. К тому же, она была искусственно заужена насыпной дамбой, которая позволяла сократить пробег парома от одного берега реки к другому.
На Сибике, как мы сокращенно называли поселок, в котором нам пришлось впоследствии жить, мне сразу понравилось.
Там не было асфальта, широких улиц и высоких домов. Типичный горняцкий поселок. Небольшой и уютный. Но расположенный в самом живописном месте. Отчего никакой другой населенный пункт не мог с ним соперничать, по красоте окружающего его природного ландшафта и удобству. В моей памяти Сибик остался лучшим в мире местом, где прошли лучшие годы моей жизни.
Поселок, окруженный сопками, удобно, словно в котловине, располагался в широкой долине ручья Сибик-Тыэллах, на правом его берегу.
Можно сказать, что это был даже не ручей, а небольшая горная река, с абсолютно прозрачной и всегда очень холодной водой. Начиналась она далеко на севере, в горных ледниках, спускаясь в долину, к нашему поселку, названому в ее честь, чтобы через несколько километров соединить свои воды с водами Колымы. Немного ниже поселка, до впадения в Колыму, Сибик принимал в себя воды других, более мелких ручьев – Озерного, берущего начало также в горах, из Верхних (Верхненальческих) озер и ручья Олень, берущего начало в одном из горных цирков,
рядом с поселком Абориген, станцией биологов из ИБПС (Институт биологических проблем Севера).
Ручей Олень, до впадения в Сибик-Тыэллах, успевал соединиться с Озерным. Таким образом, поселок находился между двух ручьев – Сибиком-Тыэллахом и Озерным. Но на берегу Сибика. Озерный находился, примерно, в километре от поселка. В этой же долине. Олень протекал еще дальше, под самым бортом крутой и длинной сопки Терраса. С Озерным он соединялся чуть ниже поселка.
Но самым живописным украшением поселка были не его великолепные водные ресурсы и живописные сопки, богатые шишкой, грибами и ягодами, а горы. Настоящие, высокие, строгие и торжественные, с остроконечными вершинами пиков, которые были укрыты зимой снегами, не сходившими с них до конца даже коротким северным летом. Эти горы нависали над поселком, вызывая трепет у каждого, впервые попавшего туда, и обязательное желание покорить самую высокую вершину, которую было видно со стороны поселка – великолепный и строгий пик Властный. Но отваживались на это единицы. Получалось у еще меньшего числа смельчаков.
Весной, примерно в 1982 году, в этих горах погибли двое охотников, решивших поохотиться на обитавших там краснокнижных снежных баранов. От звука выстрела сошла лавина и забрала их с собой…
Назад вернулся один, третий, который шел другой дорогой, загоняя на них баранов. Потом долго еще летал в горах вертолет со спасателями. Но охотников все-таки нашли, привезли.
***
Поселили нас сначала в комнате мужского общежития, которую ранее выделили отцу. Но вскоре выделили комнату в общежитии семейном. Это были типичные длинные одноэтажные бараки, с центральным коридором, по обе стороны которого были расположены двери многочисленных комнат.
Такая комната досталась и нам. Размерами примерно три на четыре метра. Может быть, даже меньше. Комната делилась шторкой на спальню и кухню. Сейчас это называют модным словом – зонирование.
В спальне места хватало на две узкие кровати, под которыми находилась пара наших дорожных чемоданов. Между кроватями - узкий проход с тумбочкой, на которой стоял черно-белый телевизор, передающий один, а позже два канала. «Первая» и «Вторая» программы. Позже, в углу, появится полка с пластинками и несколькими книжками. Под ними сам пластиночный проигрыватель. Первая пластинка, которая у меня появилась – это маленький диск с песнями Владимира Высоцкого. По две песни на каждой стороне. Позже я собрал целую коллекцию пластинок. Полную коробку из-под этого проигрывателя. Там были детские сказки, большие диски Булата Окуджавы, моего любимого Высоцкого и различные советские, модные тогда, ансамбли, как назывались в то время музыкальные группы. Например, «Самоцветы», «Сябры», «Земляне» и многие другие.
В отделении кухни стоял стол (обеденный, он же кухонный, он же для выполнения домашних заданий, рисования, различных поделок), маленькая электроплитка кустарного производства, с открытой спиралью.
В другом углу была вешалка и полки для одежды. У двери стояло ведро для мусора. Над ним радиоточка с приемником на стене. В каждой комнате барака.
В таких условиях и жило большинство жителей поселка. И других колымских горняцких поселков тех лет. Я сейчас даже затрудняюсь вспомнить, сколько подобных бараков было на Сибике. Около полутора десятков. Возможно, чуть больше.
Но были и частные дома. Чаще всего – геологические вагончики, к которым пристраивались дополнительные комнатушки.
В поселке было около полутора десятков (а может быть и больше) добротных домов на четыре хозяина. Каждый с отдельным входом с улицы. В каждой квартире такого дома была комната, кухня, холодные сени и кладовая. Впоследствии мы переехали в одну из квартир такого дома. Мне там очень нравилось. Все дома поселка были оборудованы центральным отоплением от угольной котельной, а эти дома имели еще и кирпичные печи с кирпичными же дымоходами.
Частные дома тоже имели печи. Весь этот жилищный фонд (как и административные здания) был одноэтажным. Все здания были деревянными. Кирпичных строений в поселке не было.
Но имелись в поселке и четыре (если не ошибаюсь) двухэтажных восьми квартирных дома из деревянного бруса, со всеми удобствами. Там даже были отдельные туалеты в квартирах.
Это очень неловкая подробность, но раз из песни слов не выкинешь, а я пытаюсь рассказать правду, снова правду и ничего кроме правды (конечно, это будет предвзятый подход и исключительно «вид с моей колокольни»), как я запомнил эту пору. В общем – в поселке было несколько общественных туалетов…
Именно ими я бы удивлял, пугал и одновременно шокировал иностранцев, а также всяких наших недругов. Ведь только узрев их, а еще лучше испытав на себе «в деле», они бы глубоко задумались, стоит ли конфликтовать и портить отношения с теми, кто пользуется этими «камерами обскура» с детства.
Справедливости ради надо отметить, что некоторые эти строения имели статус «теплый туалет». Это были капитальные строения и туда даже было проведено отопление и стояли радиаторы отопления. Но так как, по неизвестной причине, двери постоянно были выбиты или открыты, то «теплыми» были только их названия. И это в колымскую стужу. Внутри все было во льду и передвигаться нужно было осторожно, чтобы не упасть. При этом можно было, для повышения настроения, напевать слова популярной в то время детской песни о Зиме «Потолок ледяной, дверь скрипучая…».
У кого не хватало мужества – на ведро… Содержимое ведра потом на помойку. Так рождались анекдоты про северян, которые в отпуске, на южных морях, узнавали друг друга на жарких пляжах по кольцам. Но не на пальцах были следы тех колец…
Имелся в поселке единственный магазин, с красивым названием «Золотой Олень».
Поднявшись по деревянным ступенькам высокого крыльца, покупатели попадали в небольшой тамбур. А дальше, как в сказке – налево пойдешь – в промтоварный отдел попадешь. Направо пойдешь – в продуктовый.
Продуктовый отдел был гораздо больше промтоварного. Но, хоть особенного разнообразия продуктов не наблюдалось, полки были заполнены.
Обычный набор сельмага: водка (и то не всегда), несколько видов замороженной рыбы (чаще всего это были - треска, хек, минтай, навага), много разных консервов рыбных, тушенка свиная и говяжья (настоящая, советская, из мяса, кусками), несколько видов карамельных конфет, которые нам заворачивали в кульки из грубой оберточной бумаги, коричневого цвета.
Очень много было плодовоовощных консервов из братских, в то время, стран соцлагеря. Болгарские и венгерские банки с компотами, вишней, черешней, персиками, яблоками и прочими фруктами. Помидоры и огурцы в банках. И все это изобилие в стеклянных банках, объемом от 800 гр. до 5 литров.
Был редкостью чай индийский, «со слоном», но много было чая краснодарского и грузинского, в металлических сундучках. Было сгущенное молоко в консервных банках. Кофе и какао порошок. Иногда кофе и какао со сгущенкой, в таких же банках – большая редкость в стране. Северный завоз. Полки пустыми не были.
Мы, дети, покупали и с удовольствием грызли сухие твердые брикеты киселя.
Из мяса запомнил новозеландскую перемороженную баранину. Которая обладала таким стойким ужасным запахом, что я ее просто не мог есть. После приготовления амбре от мяса только усиливалось.
А еще на Сибике пекли самый вкусный в мире хлеб. И стоил он 26 копеек за булку. За огромный кирпич. Пекарня была в конце поселка. Хлеб и муку возили на конной тяге. Старый седой мерин, по кличке Быстрик, меланхолично тащил телегу от пекарни до магазина, едва переставляя копыта. Он был далеко не глупым конем, поэтому в сопровождающем не нуждался. После загрузки телеги, получив команду, он отправлялся от пекарни, в сторону магазина. Припарковав свою телегу у задней двери магазина (запасного выхода), у складов, терпеливо ждал, когда из магазина выйдут и выгрузят его поклажу. После чего брел обратно, в сторону пекарни. В самые сильные морозы его спину укрывали войлочной попоной.
Часто можно было увидеть Быстрика «в увольнительной», свободно гуляющим по поселку. Он деловито обходил помойки, что-то там находил съедобное, отважно давая сдачи кидающимся на него многочисленным поселковым собакам.
Кстати, от грузчиков слышал, что при загрузке телеги Быстрик, повернув вбок голову, внимательно следит одним глазом за процессом и считает, сколько мешков груза ему бросили в телегу. Если загрузили до 15 мешков – он работает. Горе, если мешков 16. Никакая сила его не сдвинет с места. Пока не уберут один мешок. Тогда он сразу самостоятельно выдвигается «на позиции». В сторону магазина или обратно – в пекарню. Про ослиную упрямость рассуждали только те, кто не был знаком с Быстриком.
Но нам больше всего нравилось бывать в промтоварном отделе. Там чего только не было. Перочинные ножи, «канцелярка» для школы, игрушки (немного и по-советски скромно), диафильмы. Были, в свободном доступе, капканы для охоты. Были охотничьи ножи, но с недавнего времени - по охотничьему билету, как ружья, которые совсем недавно также продавались свободно всем желающим, без документов, как хозяйственное мыло. Сейчас ружей на прилавках не было.
Наверное, надо указать, что в поселке было несколько крупных складов. Продовольственный, за магазином. Промтоварный, за пекарней. Склад запчастей на бульдозерную и прочую технику, между мехцехом, в нем ремонтировали всякую приисковую технику, чаще всего бульдозера марки «Т-100», легендарного «Челябинского тракторного завода» («ЧТЗ»). Может быть были и другие, но я запомнил эту древнюю гусеничную землеройную машину. Это были еще старые модели –«троссовички». Бульдозерный отвал у них поднимался на тросах, лебедкой. Этот склад сгорел с запчастями. Огонь перекинулся от горящей двухэтажки. Судя по всему, пожар возник от детской шалости с огнем. Двухэтажку тоже не отстояли. Они, вместе со складом, сгорели полностью, хоть и прибыли (причем, очень оперативно) на тушение две пожарные машины. Из Мой-Уруста и Ветреного.
Еще один склад всякой всячины был на краю поселка, перед заправкой, у пилорамы. Пилорама была огромная. Представляла из себя большой навес, под которым стояла хитрая конструкция из множества вертикальных пил. Лес к ним подавался на ленточном конвейере, после чего пилился на доски или брус. На выходе пиломатериалы грузились на маленькую вагонетку, которая бегала на высоком рельсовом пути, уходящим над забором на склад. Там, уже на складе, ее разгружали. По слухам, это было изобретение заключенных (вся пилорама, в сборе). Если там не было взрослых, мы угоняли эту вагонетку и катались на ней по всему пути, до склада и назад, до пилорамы. Пока нас не заметят и не прогонят. Это было одно из любимых развлечений детворы младших классов. Мальчишек, конечно. Я тоже активно участвовал.
Было в поселке отделение ВГСЧ (военизированная горноспасательная часть), со своей спортплощадкой. На краю поселка у них была своя учебная шахта. Вход через штольню, выход – на башню. Мы оттягивали цепь, которой были заперты ворота, так как ключ к замку на цепи подобрать не смогли, и проникали с фонариками в эту штольню, оттянув воротину от другой на максимальное расстояние. Это каждый раз была целая экспедиция. Потом прыгали с башни на отвалы промытой горной породы и разбегались, будучи обнаруженными.
Имелся в поселке свой медпункт. Очень приличный, для того времени и размеров поселка. А также быткомбинат. Там можно было сфотографироваться у приезжего фотографа, заказать пошив одежды, постричься у парикмахера. Однажды я лепил лошадок и срочно нужны были волосы для грив и хвостов...
Продолжать не буду, но в парикмахерской отчитали маму, чтобы больше сама меня не стригла… Мама сама была в шоке. От красоты лошадок, наверное. Да, мы были беспокойными детьми.
Сразу за ручьем Сибик-Тыэллах, слева от небольшого моста через него, как въезжаешь в поселок, рядом с котельной, находился санбыткомбинат. Там были душевые, где мылись рабочие после смены, ламповая, где заряжались шахтерские лампы горняков, прачечная для спецовки рабочих.
Рядом была общественная баня, с расписанием мужских и женских дней.
На краю поселка, у ручья, высился огромный клуб.
Проект кинотеатра в райцентре. Один в один. Мы им очень гордились. Кино там показывали со второго этажа, из операторской. Туда, на моей памяти, даже цирк приезжал. Концерты самодеятельности и танцы под музыку своего живого музыкального коллектива, были регулярными в клубе. В нем проходили все праздники, куда стекались все жители поселка. Как и на площадь перед столовой весной, на праздник проводов Зимы. Мы постоянно бегали в клуб смотреть мультфильмы и на киносеансы. Фильмы возили регулярно. Много картин было представлено индийским и французским кинематографом.
К клубу была пристроена библиотека. Довольно приличная, для такого небольшого поселка. Мы там постоянно пропадали. Я был постоянным и активным читателем. Там же, через пару лет, смотрел по телевизору похороны Брежнева. Нашего дорогого Леонида Ильича…
Чуть дальше, тут же, в пристройке, была мастерская художника. Фронтовика Агафонова (имя и отчество не помню), очень сурового и мощного деда, с чьим внуком, Василием, я познакомился и подружился в 1995 году, в Усть-Омчуге и дружил до самой его трагической гибели, в 2024 году. Мир тесен, воистину.
Сейчас думаю, как он, заслуженный фронтовик, реагировал, при встрече, на деда Молотка? Дед служил в войну полицаем у немцев, за что и был сослан на Колыму, искупать вину… Так и остался. Видимо, дома, на Родине, земляки не особенно желали его видеть. А может наоборот – так желали, что деду безопасней было остаться до конца своих дней на месте, где отбыл срок.
Насколько помню, он нигде не работал, был пенсионером. Его никто в поселке не любил, сторонились, старались не общаться. Относились презрительно. Мы, детвора, его тоже очень недолюбливали. Потому что он ел собак. Видимо, еще с лагерных времен, так спасался от туберкулеза, потом втянулся... Мы же собак любили и знали всех по кличкам, и кто из них и где живет. В поселке лишь несколько собак было на привязи. Остальные свободно бегали, и мы с ними постоянно возились. Ни разу никого из детей, на моей памяти, собака не покусала. Да и из взрослых тоже. А ведь были среди них и огромные матерые лохматые псы, которые спали, свернувшись калачиком, прямо на снегу, в самые лютые морозы. Охотники ценили этих собак. Они работали по любой дичи. Легко, даже в одиночку, на охоте медведя «садили на пятую точку» и там удерживали, ожидая хозяина с двустволкой. Очень жаль, что эта популяция постепенно была утеряна. Не знаю, что это была за северная порода, но похожи они были на медвежат. Размерами и «лохматостью». Похожи на кавказскую овчарку, но помельче и изящней. И совсем не злобные к человеку. Расцветка собак была самой разной. Белые, черные, бурые, рыжие, пятнистые, многоцветные.
Еще больше Молотка мы невзлюбили после пожара в мехцехе, откуда он вынес шкуры убитых им собак, а голубей не стал спасать. Птицы погибли. Мы же и голубями пытались заниматься. В поселке было две теплые голубятни, у взрослых любителей. Еще один любитель держал голубей на чердаке своего частного дома. Молоток хоть и жил в частном секторе, на Нахаловке, за кузницей, но птиц держал в верхних помещениях мехцеха. Им там и теплее было. Мужики его туда пускали. Возможно, он сторожем там подрабатывал.
Имелась на Сибике и просторная столовая,
где обедали жители поселка, рабочие с ближних полигонов и шахт и школьники начальной школы, которых водили строем из школы, мимо небольшого здания, в котором располагалась сберкасса и почта.
Там всегда загадочно пахло горячим сургучом, которым опечатывали посылки, ставя на горячий сургуч оттиск печати.
В небольшом бараке располагалась контора, где мама работала кассиром.
Отец работал горным мастером на шахте. Несколько раз брал меня на работу. Так что в настоящей золотодобывающей шахте я побывал еще в начальной школе. Лет на десять раньше, чем потом официально туда устроился работать.
Надо добавить, что в поселке было очень много отапливаемых печками теплиц, с высоко поднятыми над землей стеллажами с грунтом и небольших огородиков или грядок при них. Это было большим подспорьем жителям. В теплицах, под пленкой, выращивали, в основном огурцы и помидоры (некоторые умудрялись выращивать настоящие небольшие арбузы). На грядках растили зелень, в огородах картошку. Но ее часто били ночные заморозки, поэтому ботву нередко на ночь укрывали пленкой. Ведь морозы могли ударить и в июне, и в июле, и в августе тоже. С детства помню пословицу – «На Колыме июнь еще не лето, июль уже не лето».
1 июня 1982 (если не ошибаюсь) года резко похолодало выпал снег. Причем столько, что мы, на летних каникулах, четыре дня ходили в зимней одежде и обуви, пока лето не опомнилось и снова не вступило в свои права.
Много было в поселке и дощатых простеньких сараев, где жители хранили свои пожитки, запас замороженной ягоды на зиму. Они, как и теплицы, занимали место между домами и бараками.
От мира оторванными себя не чувствовали, благодаря грунтовой дороге. Раньше, как говорят, когда ее еще не было и связь с внешним миром была по воде, на Сибик ходил катер по Колыме, которая находилась в нескольких километрах от поселка, ниже по ручью. Причал сохранился. Ну, как причал? Просто обрывистый берег без растительности. Там мужики держали свои моторные лодки, на которых ходили по Колыме на охоту и рыбалку. Недалеко находилась штольня, уходящая вглубь сопки, где держали запас рыбы, мяса. Вечная мерзлота все прекрасно сохраняла круглый год. На этой же сопке было небольшое поселковое кладбище. Не помню, чтобы кто-то умер за пять лет, которые я прожил на Сибике.
Еще ближе к поселку, примерно в километре от него, находилась территория аммонального склада, с запасами взрывчатки и бикфордова шнура, для ведения взрывных горных работ прииском.
***
Надо рассказать о школе. В эту самую начальную школу, на три класса образования, меня и привела, по теплотрассе, мама 1 сентября 1980 года. Теплотрассы с трубами отопления проходили по поверхности земли. Это были дощатые короба, заполненные опилками, в толще которых были проложены трубы. По их дощатой поверхности, как по чистым и удобным дорожкам тротуаров, часто передвигались жители поселка между домами, в нужных направлениях.
Школа находилась в центре поселка и занимала половину барака. Во второй половине жили люди. Обычный семейный барак.
В школе были три класса, спортзал, раздевалка, учительская, туалеты для мальчиков и девочек (помещения в три дырки в полу) и подсобное помещение, где был кружок «Кукольный театр», в постановках которого я тоже участвовал. Было еще несколько кружков. Я запомнил только вязание на спицах. В тамбуре запасного выхода хранились лыжи с палками, на которых мы ходили весной за поселком, на уроках физкультуры.
В столовую нас водили строем, перед продленкой.
В школе моими одноклассниками были дети таких же горняков, как мой отец. Почти все мы были из Донбасса, откуда, в то время, набирали шахтеров, для отработки золотоносных шахт и полигонов Колымы. Больше всего было ребят из Ворошиловградской (сейчас снова Луганской) области. На слуху были названия городов Краснодон, Красный Луч, Лисичанск. Были и мои земляки, из самого Донецка. Был мальчишка из Севастополя, один из Кемеровской области. Родители не скрывали, что ехали на Колыму заработать. Изначально ехали за деньгами, но получилось так, что остались из-за запаха тайги. С этими одноклассниками я дошел до выпуска из средней школы Мой-Уруста. Не со всеми, конечно. Нескольких уже нет в живых…
Многие из них были вместе еще с детского сада. Они всегда с отвращением вспоминали, как их в детстве заставляли глотать в садике рыбий жир.
Кстати, небольшой одноэтажный детский сад в поселке тоже имелся. С площадкой, павильонами, деревянными корабликом, грибком, машиной и еще чем-то.
Мы туда часто проникали и играли там в прятки, пока нас не выгонит сторож.
Всегда тепло вспоминаю нашу первую учительницу – Валентину Феодосьевну Макушенко. Она была нам действительно, как вторая мама. Нам очень повезло с первой учительницей. Она много с нами возилась и после уроков. Девчонки постоянно пропадали у нее дома, мы с мальчишками тоже в любое время могли к ней прийти домой со своей радостью или бедой. До сих пор помню, как она договорилась на прииске о предоставлении автобуса для школы, который возил нас на экскурсию на берег Колымы, смотреть весенний ледоход. Река в мае только вскрылась ото льда, и он огромными глыбами проплывал мимо нас. Сейчас стало хорошей традицией открывать памятники первой учительнице. Видел такие памятники или их фото во многих городах страны. Наверное, в каждом населенном пункте он будет уместен.
Однажды, на одном из первых уроков, наша первая учительница нам сказала, что, когда наступит двухтысячный год, то нам всем уже будет аж по двадцать семь лет. Мы себе такое даже представить не могли, так это было далеко. Думали, что наступит такое развитие и блаженство на всей планете к этой дате, которое даже фантасты в книжках не описали.
А тут уже два этих срока прошло, можно сказать. Но именно те годы, почему то, вспоминаются, как самые лучшие в жизни. Самые теплые, беззаботные и счастливые. Нам говорили, что мы живем в СССР - самой лучшей в мире стране. Мы верили. Сейчас понимаю, что это была не просто пропаганда. Так оно и было.
В этой школе меня приняли в октябрята, а потом и в пионеры.
Мы этим очень гордились и пытались соответствовать такому высокому доверию. Но курить, после второго класса, я бросил вовсе не поэтому. Просто, однажды, в один из теплых летних дней, у нас появилось слишком много сигарет, мы на весь день спрятались за рекой и даже домой не ходили на обед. Только курили. Я, в тот день, отравился никотином до такой степени, что до сих пор питаю стойкое отвращение к табачному дыму. Удачное получилось начало карьеры курильщика (последний абзац искренне написан исключительно в рамках борьбы с курением, с целью антирекламы табачных изделий – не путать с обратным).
***
Но любимым временем года было, конечно, лето. Каникулы! Современные дети не понимают, как можно было жить без компьютеров и мобильных телефонов с соцсетями.
А у нас было настоящее детство. Настоящие живые друзья. Рядом. Каждый день. Дрались и ссорились тоже, конечно, по-настоящему. Как и мирились потом.
Развлечений было – не сосчитать. Начиная со строительства различных домиков в поселке. Потом в ближайшем лесу (он находился почти в поселке) строили различные шалаши, домики. В старших классах – настоящие избушки.
Когда позволяла погода и температура воды, мы целыми днями пропадали на котловане и прочих «лягушатниках», где купались и загорали с утра и до поздней ночи. Там и научились плавать. Дорога к котловану проходила через старые горные отработки, заросшие высоким иван-чаем. Причем настолько густо, что вся долина казалась лиловой, во врем я его цветения. Мы так и расшифровывали название Сибик-Тыэллах, как Долина Цветов. Хотя, в переводе с якутского языка, это было что-то связано с ветром.
Возвращаясь домой к полночи, приносил маме огромные снопы (не букеты, а именно снопы) иван-чая, пытаясь загладить свою вину. Хотя мы, уходя утром гулять, всегда честно предупреждали родителей – домой вернемся, когда стемнеет. Темнело, правда, у нас только в июле… Полярный день, в наших широтах, позволяет читать газеты под открытым небом в ясную ночь (каламбур) без дополнительных источников света, это не легенда.
Ходили за грибами, ягодами. Ягодные плантации были совсем рядом. Сразу за клубом, в широких разливах Сибика, можно было набрать голубики. А если серьезно идти за ней, то это в сторону Черного озера или между ручьями Оленем и Озерным, под Террасу. Там, при желании и терпении можно было ее набрать ведро. И наесться, прямо с куста, до изжоги.
У ручьев росла душистая княженика. Немного, но набрать можно было. Как и малины, горной смородины, чьи смолистые листья придавали чаю неповторимый аромат.
Еще дальше, в районе Топких озер, можно было насобирать морошки. А брусники и шикши можно было набрать на ближайших сопках. Например, Медвежьей и Разведческой. Ее так навали потому, что под ней, примерно в километре от поселка Сибик, стояла геологоразведка.
Вообще у нас было две Разведки. Старая, это уже нежилой поселочек из нескольких домов и Новая, где жили люди до самого расселения Сибика. Потом разведчики ушли дальше в тайгу, а в добротных домах, с печным отоплением, стали проживать жители Сибика. Вопрос с жилфондом стоял остро. Поэтому в райцентре мы не смогли осесть, приехали на Сибик, там удалось получить жилье. Обеспечил им прииск «Имени «40 лет Октября». К прииску относилось несколько поселков на нашем, левом берегу Колымы, но центральная база была на Ветреном, на правом берегу. Там же находился опорный пункт участкового милиционера. Он периодически объезжал на своем «Бобике» поселки, которые обслуживал по территориальности. Огромная территория на обоих берегах Колымы. Странно, что его одного тогда вполне хватало. Преступность была почти нулевой. Как и административные правонарушения. Как-то справлялись своими силами. Хотя нет-нет, да и случалось иногда какое-нибудь ЧП. Как убийство из охотничьего ружья собутыльника… Но очень редко, надо сказать.
На руках было много незарегистрированного охотничьего оружия. В домах оно было на виду. Поэтому, завидя машину участкового, мужики старались убрать его с глаз долой. На всякий случай. Самое надежное место – в диван или под кровать, конечно. На охоту и рыбалку ходило почти все мужское население поселка. И дичи на всех хватало. Наверное, не брали лишнего у природы. Она успевала восстановить свои богатства. Да и не было на руках карабинов, даже на медведя ходили с двустволкой. Не было проходимых снегоходов и автомобилей. Почти не было. Охота была чаще на своих двоих, стоящих на лыжах. По отношению к зверю это было более честно.
Охота была не только увлечением, но способом разнообразить свой стол. Новозеландская баранина своим запахом и вкусом активно способствовала этому…
На рыбалку ходили на Колыму, в основном за налимом, а в сети попадались окунь, чукучан (местное название – каталка), сиг-валек (остроноска), изредка ерш и щука, хариус.
Но чаще ходили пешком на озера (Джека Лондона и Верхние, они же Верхненеальческие) за хариусом. Это 18 километров через тайгу до Джека или 12 в горы, до Верхних. Постепенно брали туда и сыновей. Как и на охоту. Чуть позже, многие из моих одноклассников, уже сами стали ходить, без взрослых, компанией. Я присоединился к ним позже. Только на рыбалку.
Обе разведки стояли на левом берегу ручья Озерного. У ручья были термальные выходы, и он не замерзал в любой мороз. Был такой участок, метров двести-триста. У Старой Разведки.
В ручье круглый год жили какие-то насекомые, кажется – ручейники, которыми питались бурые оляпки. Эти небольшие подвижные птицы, размером с воробья, не улетая в теплые края, отважно ныряли за ними, круглый год, также зимой, с края ледяного поля и ловили их под водой, выныривая в десятке метров от места погружения. Там же стояла старая заброшенная конюшня. Быстрик жил в новой конюшне, на Новой Разведке, у дома своей хозяйки.
Несмотря на то, что ручей не замерзал, вода была в нем на редкость холодной. Летом никому из нас так и не удалось перейти ручей до конца босиком – ноги сводила судорога. Бегом возвращались к мелкому берегу, с которого заходили в воду.
Рядом били два ключа, ледяная вода в них словно кипела, бурля и подбрасывая со дна песчинки. Мы всегда старались расчищать и углублять их. Вода в них была необычайно прозрачной и вкусной. Отец часто прогуливался туда, за километр, в любой мороз, чтобы принести домой, на чай, трехлитровый бидончик этой воды. Рядом был деревянный пешеходный мост. Чуть выше по течению ручья находился мост автомобильный.
Возле него поселковая водовозка, на базе автомобиля «ЗИЛ -130», набирала вкусную и чистую питьевую воду.
Которую развозила по поселку. Подъехав к бараку, водитель сигналил, и жильцы выскакивали и набирали из крана автоцистерны ведрами воду. Много не брали. Ведь он приезжал каждый день. Всегда хватало.
Однажды я проходил мимо набирающей воду из ручья водовозки. Возвращался из гостей от друга, который жил на Разведке. Молодой водитель Паша довез меня до дома, куда привез воду. Заинтересовался шахматной доской, которую я нес под мышкой. Да, детство у нас в СССР было трудное, как считается – деревянные игрушки и все такое прочее. Как я уже проболтался – компьютеров и мобильников у нас не было. Поэтому, после второго класса я уже уверенно играл в шахматы. Тоже деревянные. До этого уже умел в шашки. И не только в «Чапая», щелбанами.
Паша не умел играть в шахматы. Для меня это было странным. У нас все в классе, наверное, играли. Мы даже выносили доски во двор и там устраивали целые турниры, «на победителя». Пока не выходили наши отцы и не оттесняли нас, забрав игрушку. Дальше играли уже они сами. Все как сейчас, но уже с компьютерными играми.
В общем, мы ездили с Пашей, развозили по поселку воду, а пока жители таскали ее запасы по домам, мы играли в шахматы. Так у меня появился взрослый друг, который при встрече всегда шутя спрашивал, когда буду его учить дальше играть в умную игру. Даже через несколько лет он меня вспомнил, когда он уже не работал на водовозке, а перегонял весной карьерный самосвал «Белаз» в поселок и подобрал меня на дороге. Я с Мой-Уруста шел пешком домой, на Сибик. Мне было интересно, за сколько часов дойду из интерната до дома. Не учел времени, потраченного на то, чтобы по пути залезть на склон сопки и попить березового сока. Он удивился, что я забрался так далеко один (я только пол дороги успел осилить), и забрал меня, пугая проснувшимися от зимней спячки голодными медведями. И поинтересовался, почему я без шахмат… В этот день я впервые прокатился в кабине огромного «Белаза». В пятом классе.
***
Зимой у нас тоже было немало развлечений. Несмотря на морозы, мы постоянно проводили много времени на улице. Играли в хоккей, катались на санках с пирамид отвалов промытой горной породы, которые я еще долго, по донецкой привычке, называл терриконами. В местах высоких сугробов, обычно с подветренной стороны отвалов, копали в снегу целые лабиринты ходов в снегу, постепенно соединяя их и наращивая.
Возле школы была построена деревянная горка, с которой мы весело катались, облив ее водой, ка картонках, клеенках, портфелях и друг на друге. Рядом стояла конструкция колымской елки. Это толстая вертикальная металлическая труба, к которой было приварено много патрубков меньшего диаметра. В эти патрубки вставлялись спиленные лапы кедрового стланика. Получалась елка.
У нас не росли ели, пихты, сосны и кедры. Из хвойных - только кедровый стланик в кустовой форме, который осенью, перед зимовкой, укладывает свои лапы на землю и их засыпает снег, да лиственница, которая сбрасывает свою хвою осенью.
На льду Сибика нам нередко ставили «карусель» - вертикально вмораживали в лед бульдозерный каток, к валу которого была приварена вертикальная труба. От нее шли четыре горизонтальных оглобли, на которых мы катались, хорошенько раскрутив эту конструкцию. Подшипники катка позволяли это сделать.
Можно было просто бродить по льду ручья. Однажды я провалился в какую-то полынью, почти по грудь. Но от испуга сам быстро оттуда выскочил по ее неровным, как ступени, краям. Слой льда там был приличным. В мороз надо было быстро успеть добежать домой. Ведь одежда на морозе сразу взялась льдом и превратилась в негнущиеся и грохочущие на морозе тяжелые доспехи рыцаря. Кстати, благодаря сильному морозу вода сразу замерзла на верхней одежде и не проникла в ее более глубокие слои. Так что домой я прибежал сухим, в негнущейся верхней одежде. Оказалось, что настоящее испытание ждет меня впереди – нужно было стоять, в ледяном панцире, какое-то время над плиткой, чтобы пальто немного оттаяло и можно было расстегнуть пуговицы на нем. И потом над плиткой пытаться просушить пальто, во избежание ненужных подозрений и расспросов родителей, к их приходу с работы…
В сильные морозы у нас отменяли занятия в школе. А это значит, что все «высыпали» гулять на улицу. Это в классе сидеть и учиться было холодно. А гулять – вполне сносно и даже крайне интересно.
Недавно, после нескольких десятилетий неизвестности, меня нашел по телефону одноклассник. Вспоминали свое «детство-деревянные игрушки». Одна его фраза засела в мозгу, когда он сказал, - «а помнишь, мы гуляли в морозы, когда отменяли занятия в школе? А потом приходишь домой, снимаешь пальто в прихожей и ставишь его на пол вертикально. Оно стоит, минут двадцать, и только потом оттаивает, и падает…».
Летом мы много проводили времени на речке. На нашем Сибике. Постоянно что-то строили в песке, устраивали целые автодромы для машинок. У меня даже был свой бассейн с живой рыбой. На широкой речной косе я выкопал водоем. Соединил его с ручьем в двух местах. Чтобы в водоеме всегда была свежая проточная вода. Уложив на вход и выход толстые резиновые шланги с сетками. Чтобы рыба не ушла по ним в ручей. В этом бассейне я держал гольянов и мальков усачей. Мальков легко можно было наловить в тихих заводях ручья. Их там были, наверное, миллионы штук. Достаточно было набросать в воду пустых консервных банок, а через некоторое время резко их поднять. В банках почти всегда оказывались мальки, которые в воде принимали их за убежища. В бассейне мальки подрастали. Но в один совсем не прекрасный момент, после сильных дождей, вода в ручье поднялась и затопила мое гидротехническое сооружение, смыв речную песчаную косу. Вся рыба ушла в ручей.
Взрослых усачей мы ловили …петлями. Да, я не ошибся. Нигде не видел и не слышал о такой практике. А мы, подсмотрев за взрослыми, к палке-удилищу привязывали тонкую медную проволочку, длиной сантиметров двадцать. На конце делали петлю и караулили рыбу на берегу или на камнях, в русле. Когда усачи проплывали мимо, нужно было аккуратно провести петлю через голову рыбы и передние боковые плавники, а потом выдернуть усача из воды. В общем, ничего сложного. До сих пор не могу определить правильное название этой рыбы. Ведь усач – название местное. Внешне, скорее, на пескаря похож, длиной сантиметров двадцать. Любит холодную воду.
***
Этот рай для нас быстро заканчивался, с приездом в поселок «интернатских», как мы их называли. Потому что мы уже не были старшими, а значит и главными, детьми в поселке.
Дело в том, что поселок был небольшим, и школа тоже была у нас небольшая - начальная, на три класса. А полная средняя школа, на десять классов, да еще с параллелями, находилась в соседнем поселке Мой-Уруста, за восемнадцать километров, в сторону райцентра.
С четвертого по десятый класс мы учились в интернате при этой школе, проживая самостоятельно, без родителей, которые изредка приезжали с гостинцами, проведать своих отпрысков. Впрочем, совсем детьми мы себя уже не считали. Это была уже вполне взрослая жизнь.
В интернате проживали дети не только с Сибика, но и с поселков Ветреный, Юбилейный, Эльгенья. И еще с нескольких отдаленных таежных участков, в несколько дворов. На Ветреном тоже была начальная школа на три класса. А вот ребятишки с других поселков познали интернатскую жизнь гораздо раньше нас, уже с первого класса.
Обычно расстояние от Мой-Уруста до этих поселков было 18-20 километров. Но вот состояние дороги не всегда позволяло забрать детей на выходные домой. В поселок Эльгенья прииск тогда еще дорогу не отсыпал. Пока это было, скорее, только направление через тайгу и болотистую местность долины реки Эльгенья. Детей, если была возможность, забирали домой вездеходом или вертолетом. Иногда не забирали и они по две-три недели жили вне дома, в стенах интерната.
Ветреный, в отличие от других наших поселков, находился на другом, на правом, берегу Колымы, поэтому, в период осеннего ледостава и весеннего ледохода по реке, детей тоже оставляли в интернате. Редко выделяя вертолет, чтобы забросить их домой, а потом обратно.
В этом плане самое лучшее положение было у нас, у сибиковцев. К нам, по широкой долине Колымы, вдоль ее левого берега, была отсыпана приличная грунтовая дорога. Домой мы ездили регулярно. Изредка, во время паводка и половодья, Колыма подтапливала самый низкий участок этой дороги. Тогда ехали в объезд этого участка, через перевал.
В субботу, до обеда мы учились, потом обедали и нас увозили домой приисковым автобусом. Назад привозили следующим вечером, в воскресенье. Получается, что дома мы были чуть больше суток, каждую неделю. Ребята с маленького поселка Юбилейный (всего несколько человек), ездили с нами, до Сибика. Потом ехали еще двадцать километров до своего поселка. Еще ниже по течению Колымы. Еще дальше на север.
Сибик и Юбилейный фактически, территориально, принадлежали соседнему Ягоднинскому району, но автомобильной дорогой были связаны с нашим, Тенькинским. Поэтому административно подчинялись ему и входили в число сетки поселков нашего прииска «Им. «40 лет Октября».
Нередко мы привозили домой на Сибик, на выходные, друзей из других поселков, особенно, когда им приходилось проводить выходные в связи с бездорожьем. Родители это принимали вполне спокойно, зная о сложившейся ситуации. Чужих детей не бывает, как говорит пословица. Тогда не было, по крайней мере…
В интернате нам было не до учебы, конечно. Это было сообщество, устроенное подобно Древней Спарте, где один за всех и все за одного, если случались стычки с местными, которые нас очень не любили. И было за что. А стычки случались, причем регулярно. Нас было меньше и мы, почему-то, хоть и были мельче местных сверстников (возможно, мне это так казалось), но были более сплоченными и злыми. Поэтому редко проигрывали в боях. Особенно нам часто везло при стычке «стенка на стенку».
Нередко нас стравливали с местными наши так называемые «старшаки». Они тоже воевали с местными и бои у них были посерьезнее наших. Но в своей возрастной категории. Местным тоже не хотелось уступать каким-то пришлым, «инкубаторским», как они нас называли.
Поэтому мы поодиночке тоже редко бродили по поселку. Местные небольшие отряды охотно отлавливали таких храбрецов и наказывали на месте.
При этом, в самом нашем сообществе интерната, тоже не все было гладко и справедливо. Мало того, что вновь созданный из представителей разных поселков коллектив класса должен был притереться друг другу (со многими из них я позже выпускался из школы), так еще и «старшаки» постоянно стравливали нас между собой. А нередко этого и не требовалось. Социализация происходила жесткая. Это в войнах с местными сразу забывались все распри.
На Мой-Уруста школа была двухэтажная, из деревянного бруса. С пристройкой. В школе был просторный спортзал, кабинеты труда, где нас учили работать руками и головой, не ограничивая в творчестве. Там мы научились работать на токарных станках по дереву и металлу, изготавливали для школы и для себя, в интернат, указки, швабры, киянки из березы, плечики для одежды и еще много всего полезного. Вот чего точно ни разу не делали, на моей памяти, так это табуреток, что всегда показывалось про школьные уроки труда в советских детских киножурналах «Ералаш». Выпиливали и обтачивали для себя все те же деревянные игрушки – пистолеты и автоматы. Потом в «войнушку» играли, бегая с ними вокруг интерната. Работали по металлу. Запросто могли сделать деревянный кораблик, даже парусник или наплавить из свинца игрушек, предварительно сделав с настоящих игрушек их оттиски в песке. Позже стали экспериментировать и пробовать выплавлять и кастеты. Но мода на них у нас не прижилась.
Сам интернат располагался в обособленном здании, рядом со школой. Три корпуса-барака, построены параллельно и соединены общей галереей. В плане здание было похоже на большую букву Ш. В одном корпусе младшие мальчишки (левое крыло) и младшие девчонки (правое крыло). И по одному корпусу старшим. Позже в один переместили мальчиков, в другой девочек.
Средний корпус – столовая, куда хлеб носили в мешках сами ученики интерната, из пекарни, с другого конца поселка, по три-четыре человека. Несколько комнат в этом корпусе отдали молодым специалистам – педагогам, приехавшим, по распределению, учить нас, лоботрясов, доброму и вечному. В галерее, рядом со средним корпусом, были и туалеты. Можно вернуться и почитать про «теплые» туалеты, чтобы зря не повторяться.
В комнатах нас жило по три-четыре человека. Комнаты располагались направо и налево от длинного коридора, проходящего вдоль по центру здания. Иной раз зимой было очень холодно, спать ложились по двое в кровать, пока отменят занятия в школе и заберут домой.
В школе шло разделение обучения местных детей и нас, интернатских. Местные учились во вторую смену, с обеда. Мы учились в первую. Иностранный язык им преподавали английский, нам – немецкий. Так как их было все-таки больше, чем нас, то часть местных ребят перевели к нам. Обычно это были местные хулиганы, от которых избавлялись классные руководители из правильного класса, где учатся хорошие и послушные дети. С ними мы дружили, конечно. Наш контингент. У них вообще был интересный статус нейтралитета, в войнах местных и интернатских группировок.
В те годы интенсивно строилась Колымская ГЭС на Колыме, чуть ниже по течению. Поэтому часть поселков нашего прииска попадали в зону затопления новым водохранилищем и подлежали выселению. Центральную базу прииска перенесли с Ветреного, который попадал полностью под затопление, так как находился на берегу Колымы, на Мой-Уруста, где началось грандиозное строительство. В первую очередь - жилья для переселенцев.
Наш поселок, Сибик-Тыэллах, тоже выселяли. Впоследствии окажется, что он не будет затоплен, за исключением котельной и еще нескольких зданий в самом низком месте. Под воду уйдут территория аммонального склада, штольня и поселковое кладбище…
Но это уже совсем другая история.
20.01.2026 - 15.02.2026 г.