Иван Василенко о работе журналистов из разных стран
В интервью для сайта Школы журналистики имени Владимира Мезенцева при Центральном доме журналиста Иван Андреевич рассказал о зарубежном опыте работы и стажировок, различиях взаимодействия СМИ и пресс-служб в России и на Западе, развитии PR-индустрии, конкуренции среди молодых журналистов в разных странах, влиянии глобализации на медиасреду, а также культурных особенностях, которые могут ограничивать внедрение отдельных зарубежных практик в российском медиасекторе
Карьеру Иван Андреевич Василенко начал в 2011 году в газете «Новгород» в качестве корреспондента и редактора, с 2013 года являлся международным обозревателем портала Новые хроники, в 2015–2019 гг. работал редактором, программным корреспондентом на телеканале «Россия 24», а затем был новостным корреспондентом на «Москве 24»; с 2020 года — работает в пресс-службе Федерального дорожного агентства Минтранса России (в настоящий момент руководит одним из структурных подразделений).
— Вы говорили, что бывали в разных странах. Отличается ли подход к взаимодействию журналистов и официальных структур от российского?
— У меня было несколько зарубежных рабочих поездок: групповые обучающие — в Швецию и Норвегию, где мы наблюдали избирательные процессы на местном уровне, и индивидуальная программа «по обмену» в США (Блумингтон, Индиана). В штатах я больше погружался в работу местных и студенческих СМИ. Сразу оговорюсь: мой опыт фрагментарный, поэтому это скорее личные наблюдения, а не глобальные выводы.
Объединяющим фактором, на мой взгляд, везде является стремление к партнёрству — выстраиванию взаимовыгодных отношений между журналистами и официальными структурами, прежде всего, с их пресс-службами. Речь идёт о доверии, паритете интересов и нацеленности на взаимовыгодное информационное сотрудничество.
Если говорить о различиях, то в западной практике, особенно в США, я заметил бо́льшую заинтересованность пресс-служб в работе с локальными СМИ. Важна не только коммуникация с крупными федеральными «игроками», но и с небольшими региональными, у которых аудитория хоть и не такая обширная, но зато крайне активная и сплоченная. В российских же реалиях традиционно больше внимания уделяется крупным медиаплощадкам с максимальным охватом аудитории. Хотя ситуация постепенно меняется.
Кроме того, исторически медиаиндустрия и пиар-инструментарий на условном «Западе» появились раньше, развивались методом проб и ошибок намного дольше, поэтому механизмы взаимодействия там во многом лучше отработаны и более вариативны. Это не вопрос «лучше или хуже», а вопрос времени развития и особенностей медиарынка.
Например, формат медиамероприятий. Раньше в России нередко считалось, что достаточно собрать журналистов, провести одну-две встречи в год, раздать печатные материалы — и этого хватит для позитивного информационного эффекта. Слава богу, сейчас такой подход изживает себя. В западной практике я наблюдал бо́льший акцент на регулярные точечные контакты: небольшие еженедельные встречи-«дайджесты», работа с отдельными редакциями, авторами, непрерывная коммуникация чуть ли не 24/7. Смена парадигмы: от разовых масштабных дорогостоящих pr-мероприятий к системной работе по принципу «малых дел».
Российский пиар сегодня активно развивается и охватывает практически все сферы — государственную, коммерческую, некоммерческую, поле «личных брендов». Наш инструментарий расширяется, видоизменяется. Возможно, мы просто пришли к каким-то трендам с небольшим опозданием.
— То есть подход американских коллег Вы бы назвали более последовательным, а российский — более авральным?
— Не на сто процентов, но отчасти такое ощущение действительно есть. Если обобщать, то на Западе было больше времени для накопления практики, для ошибок и их исправления, поэтому пиар-методология сейчас выглядит более разнообразной и систематизированной.
В России она тоже вариативная. Развитие данной сферы идёт очень быстро, формируются уникальные региональные коммуникативные модели, которые учитывают возможности конкретной pr-службы и особенности данной медиасреды.
— Чувствовали ли вы разницу в уровне взаимодействия и конкуренции между студентами и молодыми журналистами в США и Европе по сравнению с Россией?
— Когда я впервые побывал за рубежом по работе и учебе — это было примерно в 2015–2017 годах, — мне казалось, что разница колоссальная. Но со временем понял, что тогда я сам не был достаточно глубоко погружён в российские медийные реалии. Когда уже получил серьёзный практический опыт работы в отечественных СМИ, то стало очевидно: условия и мотивация у молодых специалистов в любой точке мира во многом схожи.
Возможно, тогда, десять лет назад, мне показалось, что амбициозность и стремление к новому в американской студенческой среде выражены чуть сильнее. Особенно запомнилась атмосфера кампуса в Блумингтоне (прим. имеется в виду Индианский университет в Блумингтоне — Indiana University Bloomington) — ощущение здоровой конкуренции, «огонь в глазах», желание познавать новое и постоянно становиться лучше. Это произвело на меня очень сильное впечатление.
Но если говорить честно, сегодня я вижу те же качества и у молодых российских журналистов, у студентов, которые только планируют работать в медиа. Поэтому я бы сказал, что сейчас эта разница во многом стирается — глобализация делает своё дело, и говорить о принципиальных отличиях уже не приходится.
— Есть ли что-то, что точно не прижилось бы в российском медиасекторе, несмотря на успех за рубежом?
— В условиях глобализации почти все идеи и инструменты так или иначе приходят к нам, адаптируясь под местную специфику. Категорично утверждать, что «вот это никогда не появится», было бы недальновидно и попросту глупо, но, как говорится, «есть нюансы».
Например, излишняя медийная открытость политиков и публичных персон — буквально «жизнь нараспашку». В скандинавских странах я видел, как в авторитетных изданиях подробно обсуждается личная жизнь политиков: любовные отношения, внешность, пагубные привычки, громкие высказывания в частных беседах. На первых полосах газет, которые позиционируются как деловая серьёзная пресса, «красовались» неприглядные фото с политиками, высмеивающие внешность. Это воспринималось как нормальная часть публичности и даже как проявление свободы слова.
Лично для меня это было непривычно. Свобода слова — это всё-таки не вседозволенность. Она предполагает возможность говорить обо всём, но при этом сохранять уважение к личным границам человека. В российской культуре, на мой взгляд, подобная степень публичности не станет обязательной нормой. Да, у нас тоже есть люди, которые активно демонстрируют личную жизнь в соцсетях, но это скорее индивидуальный выбор, а не общественное ожидание.
Безусловно, есть и у нас СМИ с «желтушным окрасом», которые активно копаются в грязном белье. По моим ощущениям, разница в том, что у нас это, в первую очередь, попытка привлечь максимальное внимание аудитории («хайпануть на сенсации»), а там — немного извращенное проявление публичности и свободы слова.
Второй момент — чрезмерная геймификация медиапроцессов, интерактивность ради интерактивности. Сейчас многое переводится в формат приложений, чек-листов, достижений, «ачивок». На Западе подобные подходы применяются очень широко — практически любую деятельность можно раздробить на этапы с цифровым сопровождением.
В таком подходе есть и рациональное зерно: «разбивка» задач помогает лучше структурировать работу. Но имеется и свой риск — люди могут увлечься деталями и потерять из виду общую цель. Мне кажется, в России такие инструменты будут использоваться точечно, в отдельных нишах, но не станут универсальной моделью для всей медиаотрасли.
Фотография для публикации предоставлена Иваном Василенко