Глава 53.
Было утро. Я чистил рыбу у ручья — скользкую, серебряную, с глазами, которые смотрели на меня с тем особенным выражением, какое бывает у мёртвых вещей, которые только что были живыми. Чешуя летела в стороны, прилипала к мокрым камням, и одна чешуйка упала на колено Хенаро, который сидел рядом и точил нож — не тот, которым я чистил рыбу, а другой, маленький, с рукоятью из кости, и точил он его не бруском, а собственным большим пальцем, водя лезвием по коже, но палец не кровил, и это было странно, потому что нож выглядел острым.
— Карлос, — сказал он, не поднимая глаз. — Ты хочешь жить?
Вопрос был дурацкий. Я чистил рыбу, чтобы съесть её, чтобы не умереть с голоду. Конечно, я хочу жить. Я для этого здесь. Я для этого учусь. Я для этого терплю холод, голод, бессонницу и эти странные вопросы, которые звучат как издевательство, но на самом деле — не знаю, что на самом деле.
— Хочу, — сказал я.
— А осознавать хочешь?
— Хочу, — сказал я, потому что это тоже было правдой. Зачем ещё всё это? Зачем книги, которые я написал? Зачем эти походы с доном Хуаном? Зачем риск, страх, сомнения — если не ради осознания?
— А теперь представь, — сказал Хенаро, проводя ножом по пальцу ещё раз, и лезвие зазвенело — тонко, как струна, — что ты не можешь желать жить, но не можешь и не желать.
Я перестал чистить рыбу. Рыба смотрела на меня одним глазом — второй я уже выковырял, и там была пустота, розовая и влажная.
— Это невозможно, — сказал я. — Либо хочешь, либо не хочешь. Третьего не дано.
— Дано, — сказал Хенаро. — Это называется дыхание.
Он положил нож, взял у меня рыбу, отрезал голову одним движением — аккуратно, так что позвоночник хрустнул, но не разлетелся, и голова отделилась, как будто сама этого хотела.
— Ты не замечаешь, как дышишь, — сказал он. — Не замечаешь, пока не начнёшь задыхаться. Дыхание не требует желания. Оно просто есть. Но если ты перестанешь дышать — ты умрёшь. И если ты начнёшь слишком сильно желать дышать — ты тоже умрёшь, потому что твои лёгкие сожмутся от страха.
Он воткнул голову рыбы в землю — вертикально, как колышек, и она стояла, раскрытый рот с мелкими зубами, и в этом было что-то неприличное, почти смешное, но я не смеялся.
— Желание жить — это как желание дышать, — сказал он. — Оно не включается и не выключается. Оно есть всегда. Но когда ты начинаешь о нём думать — оно становится проблемой. Ты начинаешь хотеть жить правильно, долго, счастливо, и это желание убивает само себя, потому что правильной жизни нет, долгой — тем более, а счастливой — только когда не думаешь о счастье.
— Так что же делать? — спросил я. — Не желать?
— Нельзя, — сказал Хенаро. — Ты уже желаешь. И не можешь не желать, потому что ты живой.
— Тогда желать?
— Тоже нельзя, — сказал он. — Потому что желание порождает страх потери, а страх парализует.
Он взял рыбу — ту, без головы, — и бросил в котелок, где уже кипела вода с травами. Рыба ушла под воду, вынырнула хвостом, потом снова ушла, и я подумал, что она ещё двигается, хотя это было просто кипение.
— Ты не можешь желать жить, но не можешь и не желать. Значит, ты находишься в точке, где желание и не-желание — одно и то же. Как вдох и выдох. Они разные, но без одного нет другого.
Я сидел, смотрел на котелок, и вдруг понял, что не знаю — хочу ли я жить прямо сейчас. Не в смысле суицида. А в смысле — вот это вот всё, эта рыба, этот ручей, этот нож, этот Хенаро с его странными речами — я это выбираю или меня сюда принесло без моего желания?
— Ни то и ни другое, — сказал Хенаро, как будто прочитал мои мысли. — Ты здесь, потому что ты здесь, как эта рыба - там. Желание — это навигатор, который включается, когда ты сбился с пути. А когда ты на пути — навигатор молчит. Ты просто идёшь. Или чистишь рыбу. Или дышишь.
— Но тогда, — сказал я, чувствуя, что мы упёрлись в стену, которую можно либо обойти, либо проломить головой, — тогда получается, что у меня нет выбора? Я не могу желать, не могу не желать, не могу просто быть, потому что «просто быть» — это тоже выбор, который я делаю или не делаю?
Хенаро усмехнулся. Не надо мной — с чем-то, что я не мог увидеть.
— А ты думал, выбор — это всегда «да» или «нет»? — спросил он. — Ты думал, что если варианта два, то проблема решается? Это твоя наука так думает. И твоя обыденность. И твоя магия, кстати, тоже, если ты на втором уровне застрял.
Он вытер нож о штанину, сплюнул в ручей, и слюна поплыла против течения — я заметил это краем глаза, но не придал значения, потому что у Хенаро всё всегда плывёт не туда, куда надо.
— Послушай, — сказал он, глядя на меня в упор. — Я сейчас скажу тебе вещь, которую ты не поймёшь. Но ты её запомни. И через много лет, когда будешь чистить рыбу или смотреть на облака, она вдруг щёлкнет.
Он поднял палец — тот самый, которым точил нож, без единой царапины.
— Любая проблема, — сказал он, — любая дуальность, любое «или-или» — это только видимость. Под ней всегда лежат четыре варианта. Не два. Четыре. Потому что два — это для тех, кто не хочет думать. А четыре — это минимум, с которого начинается честность.
— Четыре? — переспросил я. — Какие четыре?
— Твоё желание жить, — сказал Хенаро. — Ты думаешь, у него есть два варианта: хочешь или не хочешь. А на самом деле их четыре.
Он загнул первый палец.
— Первое: ты хочешь жить и знаешь, что хочешь. Это твоя обычная дурацкая уверенность.
Второй палец.
— Второе: ты не хочешь жить и знаешь, что не хочешь. Это депрессия. Тоже дурацкая, но с другой стороны.
Третий палец.
— Третье: ты хочешь жить, но не знаешь, что хочешь. Это когда ты плывёшь по течению и думаешь, что так и надо. Рыба так живёт. И ничего, не жалуется.
Четвёртый палец.
— Четвёртое: ты не хочешь жить, но не знаешь, что не хочешь. Это когда ты делаешь вид, что живёшь, а на самом деле уже умер, просто не заметил. Таких — большинство. Они ходят на работу, едят, спят, размножаются, а внутри — пустота. И они её не видят, потому что привыкли.
Он опустил руку.
— А есть ещё пятое, — сказал он тихо. — Но о пятом я не скажу. Потому что ты к нему не готов. И потому что его нельзя назвать. Оно проявляется только когда первые четыре перестают быть вариантами и становятся одной точкой.
Я молчал. Рыба в котелке булькала. Голова на колышке смотрела на меня пустым глазом, и мне казалось, что она знает что-то, чего не знаю я.
— Четыре варианта, — повторил я. — Это как в той задаче, которую дон Хуан мне задал год назад? Про добро и зло?
— Именно, — сказал Хенаро. — Ты помнишь. Делать плохое плохому — хорошо. Делать плохое хорошему — плохо. Делать хорошее плохому — плохо. Делать хорошее хорошему — хорошо. Четыре. А люди видят два и ломают копья. Так и с желанием. Так и с осознанием. Так и с жизнью.
Он взял палку, помешал суп, попробовал, сплюнул обратно в котелок — я уже привык, не обращал внимания.
— Твоя проблема, Карлос, — сказал он, — в том, что ты хочешь выбрать один вариант. Ты хочешь определённости. А определённость — это когда ты видишь все варианты одновременно и не дёргаешься. Как у троицы.
— Что такое троица? — спросил я. — Ты уже второй раз это говоришь.
Хенаро посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то — не насмешка, не жалость, а скорее узнавание. Как будто он смотрел на себя в зеркало, но зеркало было кривым, и он знал это, но не обижался.
— Троица, — сказал он медленно, — это когда у тебя есть творец, нагуаль и тональ. Творец — это то, что задаёт вопрос. Нагуаль — это сам поиск. Тональ — это ответ. Но они не отдельны. Они — одно. Как вдох, выдох и пауза между ними. Как рыба, вода и плавание. Как желание, не-желание и то, что между.
Он встал, потянулся, хрустнул спиной.
— У троицы есть энергия. И она распределена так: один творец, два нагуаля, четыре тоналя. Семь особей. А ты — всего один тональ. Одна четвёртая часть от того, что мог бы быть. Поэтому тебе и кажется, что выбора нет. Потому что ты видишь только четверть возможного. А когда научишься видеть все четыре — тогда и выбор исчезнет. Не потому, что вариантов станет меньше. А потому, что ты перестанешь выбирать. Ты будешь просто — находиться в том варианте, который нужен. Как рыба в воде. Как дятел на дереве. Как твоя рыба в супе.
Он налил мне в кружку бульон, подул, протянул.
— Ешь, — сказал он. — И не думай о том, что ты ешь, чтобы жить. Просто ешь.
Я взял кружку. Бульон пах травами и рыбой, и чем-то ещё — тем, что я не мог назвать, но что напомнило мне дом. Не тот дом, где я жил, а другой, который мне только снился однажды, но я запомнил его навсегда.
— Хенаро, — сказал я. — А пятый вариант? Тот, который нельзя назвать?
Он улыбнулся — не насмешливо, а как-то по-детски, что ли.
— Пятый вариант, — сказал он, — это когда ты перестаёшь задавать вопрос. Не потому, что нашёл ответ. А потому, что вопрос и ответ — одно. Как вдох и выдох. Как рыба и вода. Как ты и этот суп.
Он отхлебнул из своей кружки, поморщился — горячо, — и сказал:
— Иди. Дон Хуан ждёт. Он хотел показать тебе что-то про четыре варианта и три уровня. Но это уже не ко мне. Это к нему.
Я допил бульон, вытер губы рукавом. Голова рыбы на колышке смотрела на меня, и мне показалось — или это ветер шевельнул её рот, — что она улыбнулась. И я понял, что пятый вариант, это когда знаешь все четыре.
Я пошёл на место силы к дону Хуану. А Хенаро остался у костра, точить свой нож большим пальцем. И палец всё ещё не кровил.
