И. о. декана философского факультета МГУ Алексей Козырев пережил в должности пандемию, локдауны и начало СВО. Именно ему пришлось внедрять «удаленку» там, где всегда ценили общение «глаза в глаза», и объяснять студентам, как сохранять хладнокровие в эпоху тектонических сдвигов. В интервью «ТД» он утверждает: нормальность, как и свежесть, бывает только одна, а лучшее, что может сделать студент во время учебы — впитывать всё без ограничений.
Алексей Павлович Козырев
Родился в 1968 году в Москве. В 1992 году окончил философский факультет МГУ имени М. В. Ломоносова. В том же проходил стажировку в Женевском университете, а в 1997 году — в Высшей школе гуманитарных наук и Свято-Сергиевском православном богословском институте. С 1992 года — младший научный сотрудник, с 1997 года — старший научный сотрудник, с 2001 года — доцент кафедры истории русской философии философского факультета МГУ, заместитель декана философского факультета по научной работе. В 1997 году защитил кандидатскую диссертацию «Гностические влияния в философии Владимира Соловьёва». Основные работы посвящены истории русской философии конца XIX — начала XX в. С октября 2020 года — исполняющий обязанности декана философского факультета МГУ. Член Совета при Президенте РФ по взаимодействию с религиозными обьединениями, член Синодальной библейско-богословской комиссии Русской Православной Церкви, председатель Попечительского совета интернет-журнала «Татьянин день».
— Алексей Павлович, вы заняли должность исполняющего обязанности декана пять лет назад, после кончины Владимира Васильевича Миронова. Насколько неожиданным было это назначение?
— Строго говоря, исполняющим обязанности декана я стал еще при жизни Владимира Васильевича. Он назначил меня исполнять свои обязанности, как только ушел в отпуск по состоянию здоровья — он тяжело и долго болел. Это было 3 октября 2020 года. Я был заместителем Владимира Васильевича по научной работе и заменял его каждый раз, когда он отсутствовал, для меня это не было чем-то неожиданным.
Но когда 20 октября он ушел из жизни, конечно, всё изменилось. Девять дней на факультете не было декана. Потом мне позвонил Владимир Ильич Маркин, заведующий кафедрой логики, и сказал, что коллективным решением меня назначают временно исполняющим обязанности декана. Я отнесся к этому абсолютно без восторга, но и без стресса, потому что привык это делать, а факультетом кто-то должен управлять. Как долго это продлится, я тогда не знал. И вот уже пять лет руковожу факультетом.
— А всё-таки, что-то оказалось трудным или неожиданным?
— Во-первых, трудной была сама ситуация пандемии. Потому что незадолго до введения удаленки я ездил оппонентом на защиту диссертации сербского коллеги в Белградский университет, а вернувшись оттуда, был вынужден уйти на двухнедельный карантин согласно новым правилам. Из-за этого на факультете даже встал вопрос о моем техническом увольнении: как так, человек не болеет, а на работу не ходит? Но прошла пара недель, и объявили всеобщий локдаун — опять же совершенно новая для всех ситуация. Непонятно было, как действовать, поскольку мы всегда были противниками онлайн-преподавания. И до сих пор я считаю, что лучшее преподавание — всё-таки очное, глаза в глаза. Но нам пришлось перестроиться, перейти на удаленное чтение лекций. И факультет к этому достаточно быстро приспособился: мы даже придумали цикл публичных лекций «Философия хрупкого мира», где наши преподаватели рассказывали о том, что им близко, я сам читал лекцию о философии надежды. Миронов слушал, и я помню, что он сказал: «Замечательная лекция, но у тебя отвратительная камера». Действительно, у меня тогда была старая веб-камера, к техническим аспектам тоже нужно было привыкнуть.
В сентябре 2020 года пришли новые студенты, и тут же началась новая волна пандемии. Мы опять же оказались сильно ограничены в возможностях, мероприятиях, формах коммуникации, к которым привыкли. Потом это все назвали «новой нормальностью», но по-моему, нормальность — как и свежесть — бывает только одна. Совершенную ненормальность, в которой мы жили, приходилось принимать за нормальность. Поэтому первые годы моей работы были связаны с этим промежуточным состоянием: короткими периодами очной работы и месяцами удаленки. Так мы переносили философский конгресс с 2020-го на 2021-й, и наконец провели в 2022-м в усеченном виде. Юбилей факультета отметили 5 февраля 2022 года, хотя был он вообще-то 25 декабря 2021-го. Праздновали в маленькой аудитории, в коворкинге, который к тому времени был готов. Даниил Крамер играл на электрическом пианино, купленном специально к этому дню. Так что мы неплохо справлялись и с такими условиями.
А потом наступило 24 февраля — началась специальная военная операция. Естественно, это было для нас неожиданно, как и для большинства людей в стране. Что делать? Как дальше работать? Ведь студенты всегда были наиболее пассионарной частью общества. Я тогда провел собрание студенческого актива, и мы договорились, что нужно продолжать в спокойной обстановке заниматься своим делом, академической деятельностью. Я очень благодарен и студентам, и коллегам, которые в основной массе сохранили хладнокровие и конструктивную атмосферу на факультете, здесь не было паники. Хотя, конечно, кто-то уехал — настроения были разные.
Подытоживая, могу сказать, что за эти пять лет деканства мне пришлось столкнуться с вызовами, которые раньше не были известны, потому что обстановка была другая. Было возможно сотрудничество с западными странами, когда от нас требовали публикации в Scopus и Web of Sciencе. Конечно, после 2022 года никто не отменял взаимодействие с другими странами, не отменял показатели, которые мы должны давать. И в этом отношении могу сказать, что в КуЭс (QS World University Rankings — ежегодный рейтинг мировых университетов — «ТД») наш факультет всегда занимал высокое положение. Но некоторые горизонты международного сотрудничества пришлось переориентировать, наладить более тесные связи с Востоком, с китайскими университетами.
Жизнь учит нас отвечать на любые вызовы. Часто готовых ответов нет, но нужно прислушиваться к ритму жизни страны, ритму жизни студентов, которые представляют и разные регионы России, и разные страты. Есть и обеспеченные, и очень бедные студенты. Надо гармонично выстраивать систему, чтобы каждый находил в ней место.
— Вы говорили про юбилей факультета. Философский факультет — один из старейших в МГУ. Что в нем изменилось за последние пять лет помимо того, о чем вы сказали, есть ли изменения, которые планируются?
— Изменения, безусловно, есть. И они связаны с новой структурой научно-образовательных школ Московского университета. Предложение об открытии этих семи школ было сделано на заседании Ученого совета МГУ 5 октября 2020 года, Владимир Васильевич смотрел его уже из больницы в трансляции. В школе «Сохранение мирового культурного и исторического наследия» я являюсь соруководителем.
Сейчас, например, у нас идет первая в Московском университете конференция, которая называется «Философия и когнитивные науки». И там участвуют и биолог профессор Каплан, и лингвист профессор Татевосов. Междисциплинарные специальности объединяются вокруг новой интегративной темы, по которой есть диссовет, есть защита диссертаций, магистерские программы, под нее меняется сама структура магистратуры. Если раньше магистратура была привязана к кафедрам, то теперь возникли такие специальные магистерские программы, как экспериментальная философия нейрокогнитивных наук, моделирование социокультурных процессов, биоэтика и прикладная этика в сфере искусственного интеллекта — программы, объединяющие несколько научных векторов. И эти новые программы нам тоже пришлось формировать. Сегодня студенты могут пойти в классическую магистратуру, остаться на своей кафедре, а могут пойти на такие междисциплинарные программы, которые дают несколько обновленное видение философии, потому что туда приходят и люди с нефилософским образованием — выпускники психологического факультета, биофака. Иногда приходят даже дипломированные магистры. И это, на мой взгляд, сильно расширяет спектр траекторий, по которым могут развиваться философы и выпускники других специальностей.
Я всегда подчеркиваю, что на нашем факультете существует не только отделение философии, но и отделения религиоведения, рекламы и связей с общественностью, культурологии, магистратура по прикладной этике — а это, по сути, пять разных специальностей. Философский факультет выпускает студентов как минимум по четырем специальностям, которые относятся к разным группам.
— Кстати о магистратуре. Сейчас всё больше разговоров ведется о переходе с Болонской системы на систему «5+2». Как вам кажется, эти изменения положительно скажутся на образовательном и академическом процессе?
— Мне кажется, что в образовании, как и в культуре, очень сложно совершить откат, вернуться к тому, что было. И почему надо возвращаться к 1991 году, а не к 1914-му? Я бы лучше к 1914 году вернулся, где основным условием поступления в вуз было знание классических языков. Но это же невозможно, потому что время другое: никто не станет в школе вводить греческий и латынь как обязательные предметы. Однако требования к абитуриентам должны быть, и они есть. Так что возвращение к специалитету возможно, но на какой-то новой основе. Например, наряду со специалитетом останется магистратура. Раньше это называлось вторым высшим образованием, то есть люди с дипломом любого факультета могли прийти и два года отучиться на философов. Сейчас наши коллеги из Центра современных марксистских исследований разрабатывают новую программу «Креативная экономика». Возможно, уже через год она будет готова к запуску.
А вообще я тоже считаю, что пять лет учиться лучше, чем четыре. Даже если учесть, что курсы «История философии», «История западной философии», «История русской философии» являются сквозными, за четыре года мы не успеваем прочитать курс «Современная философия» — мы переносим ее в магистратуру. Так что пятый год обучения будет совсем не лишним, студентам он пойдет только на пользу. Хотя, конечно, сейчас объем информации по любому предмету настолько увеличивается, что невозможно выучить всё. К тому есть возможность обращения к цифровым ресурсам, появились GPT-чаты — всё это в каком-то смысле меняет отношение студентов к знаниям, создает новые возможности и новые угрозы. Поэтому образовательная программа Московского университета вынуждена адаптироваться к новой реальности, но не должна терять главного параметра — фундаментальности.
— А как изменился портрет абитуриента и студента факультета за последние 10–15 лет? Что его мотивирует? Чего он ждет в образовании? В чем его сильные и слабые стороны по сравнению с предыдущими годами?
— Изменения есть. Введение ЕГЭ и балльной системы при поступлении сначала негативно повлияло на нашу специальность, потому что студенты с высокими баллами часто уходили от нас на юридические факультеты, где сходные экзамены. Но теперь всё-таки и на философию идут ребята с высокими проходными баллами. Постепенно формируется мотивация, формируется свой контингент. Значительный процент абитуриентов целенаправленно поступает на философию. Им хочется расширить мировоззренческий кругозор, разобраться в том, что они видят и слышат вокруг. Как относиться критически к потоку информации, который нас буквально захлестывает? Как отбирать информацию? Что такое критическое мышление?
Наше сложное время вызывает у человека экзистенциальные вопросы: для чего я живу? в чем смысл моей жизни? как выстраивать коммуникацию с другими людьми? На философском факультете всё это можно сделать проблематикой научных исследований. Например, один из моих курсов называется «Я и Другой в русской философии». Где еще можно заниматься проблемой Другого? Я читал спецкурс с таким названием, и ко мне пришли студенты с 36 факультетов МГУ (всего их 42) — среди них были и потрясающие физики, и математики, и биологи, и историки. Вот почему я абсолютно убежден, что философия должна остаться в системе высшего образования как одна из основных дисциплин социогуманитарного ядра.
— Как факультет балансирует между изучением вечных вопросов и необходимостью отвечать на конкретные вызовы времени? Часто коллеги из естественно-научного лагеря и политики предъявляют упрек, что мы, гуманитарии, тратим большие ресурсы и силы на решение абстрактных проблем, но при этом не видно, чтобы мы помогали прекращать войны…
— Прекращать войны, как и начинать их, — не задача философа. Это задача политика, который когда-то был студентом. И я уверен, что он будет хорошим политиком, если его чему-то научили. Поэтому наша задача — не заниматься решением острых проблем современности, а получать фундаментальные знания и давать их студентам. Конечно, духовно-нравственные ценности необходимо прививать, но не насаждать насильно. Нет лучшего способа прививать духовно-нравственные ценности, как читая хорошую классику — например, русскую литературу, которую Томас Манн называл святой. Или русскую философию, которая ставит вопросы о том, что такое ценность, что такое жизнь, что такое добро.
Но не следует отбрасывать и всё наследие мировой культуры, мировой философии, мировой литературы, поскольку мы вошли в этот пантеон в XVIII веке, во многом учась у Европы. Наша культура в основном европейская по смыслам и истокам, и не нужно пытаться доказать обратное. Конечно, по некоторым традициям мы можем примыкать и к арабо-мусульманскому, и к буддийскому миру, в нас есть и степное начало, в чем-то мы пересекаемся с персидской культурой, с зороастризмом. Но главные корни нашей интеллектуальной культуры уходят в Европу, в христианство.
Поэтому при обучении студентов большое внимание мы уделяем именно чтению классических текстов, выработке навыков критического разбора, анализа этих текстов, умения их реферировать, излагать. А решение современных проблем часто подсказывается тем, что мы находим в отечественной и мировой истории. Если же человек с чистого листа начнет решать глобальные политические проблемы, не зная культурных оснований, вряд ли у него это получится. Сегодня я читал лекцию о Георгии Федотове — этот мыслитель был очень популярен в 1990-е годы. Сейчас о нем меньше говорят, но такие его работы, как «Судьба империи», должны быть прочитаны, потому что он блистательно говорит в том числе об истоках украинского конфликта, так же как и протоиерей Василий Зеньковский в книге «Пять месяцев во власти».
— К вопросу о курсах философии. Сейчас философию изучают почти в каждом вузе вне зависимости от специальности. Как вы оцениваете содержание этих общих курсов? Может быть, стоит что-то убрать или добавить?
— Нет единой программы, единого учебника. Во многом содержание сегодняшнего курса философии зависит от подготовки и от настроения преподавателя. В Московском университете есть более-менее стандартизированные программы, есть наши кафедры философии для гуманитарных, естественных факультетов. Это традиция, которая уходит корнями еще в советские времена.
Но когда мы смотрим, что происходит в университетах по стране, то видим невероятное разнообразие. Поэтому сейчас Министерство науки и высшего образования поручило нам подготовку концепции преподавания философии, единого учебника, чтобы обеспечить определенную стандартизацию. Я считаю, что программу не следует разделять на естественные, гуманитарные и технические факультеты: философия должна быть пропедевтическим курсом для всех. И это не должна быть только история философии — преподаватель должен осветить круг философских понятий и проблем через обращение к истории. Нужно сделать этот курс таким, чтобы студенты не жалели о зря потраченном времени, а наоборот, говорили о том, что философия им пригодилась, запустила процессы мыслительной деятельности, пробудила интерес к чему-то.
Помимо работы в университете я веду передачу «Философские ночи» на радио «Вера», и однажды пригласил физика, доктора физико-математических наук, который занимается совершенно нефилософской проблемой и сказал, что в философии ничего не понимает. Но до сих пор он продолжает общаться со своим преподавателем философии, который ему читал лекции на втором курсе, — это наш профессор. То, что человек всю жизнь общается со своим лектором, что тот стал для него старшим другом, к которому можно обратиться и спросить совета, — это прекрасно и удивительно!
— Ваша научная специализация — русская философия, в частности творчество Владимира Сергеевича Соловьёва. Почему и как вы пришли именно к этой теме?
— Интересный вопрос. Я пришел на факультет в 1985 году, в самом начале горбачевской перестройки, когда школьное образование было еще очень советским. И на первых курсах университета преподаватели нам говорили: «Заниматься вы можете чем угодно, но преподавать будете диалектический и исторический материализм». А то и научный коммунизм, который был обязательным примерно до 1988 года. И госэкзамен по научному коммунизму сдавали все, хотя ко времени моего выпуска его уже успели отменить.
После второго курса я ушел в армию — тогда очное обучение не защищало от срочного призыва, поэтому на два года учеба была поставлена на паузу, пока я служил на иранской границе. Ничуть не жалею об этом времени. Еще до армии я прочитал книгу Лосева о Владимире Соловьёве — ходил в библиотеку, читал в читальном зале, потому что нигде больше найти ее было невозможно. Она произвела на меня колоссальные впечатление, особенно глава про личность Соловьёва. Уже потом я узнал, что книга попала ко мне чудом, что ее не продавали в Москве, а сослали в дальние магазины в Петропавловске-Камчатском, в Комсомольске-на-Амуре, по военным гарнизонам. И, кстати сказать, в пограничном отряде, в котором я служил, в поселке Гадрут Нагорного Карабаха, в библиотеке тоже были два экземпляра книги Лосева о Владимире Соловьёве.
Мне хотелось изучить эту книгу, потому что курс, который нам читали по истории русской философии, был неполным. Революционно-демократическая линия (Герцен, Чернышевский, Добролюбов, Писарев) была представлена обширно, а религиозной философии (Соловьёв, Бердяев, Флоренский, Франк) практически не было. Но на кафедре работал Валерий Александрович Кувакин, который в 1980 году издал книгу «Религиозная философия в России» — из нее я впервые узнал о существовании Владимира Соловьёва. Я тогда никак не мог понять, почему об этом не рассказывают в университете? А интерес к теме у студентов уже тогда возникал колоссальный. По возвращении из армии я записался на кафедру истории русской философии — нас там было 14 человек! И преподаватели наши, честно говоря, не очень знали, что с ними делать. Поэтому возникали какие-то неформальные способы взаимодействия. Например, кружок «Летописец», который, как сейчас помню, собирался на Арбате в переулке Аксакова (теперь Филипповском), где наши студенты имели жилье, поскольку работали дворниками. Там была, по-моему, трехкомнатная квартира с роялем. Мы проводили свободное время в зале Фундаментальной библиотеки на проспекте Маркса (теперь Моховая улица), заказывая старую литературу, ходили пить кофе в блинную на улице Герцена (теперь Большая Никитская). Мы делали доклады, распределяли темы: ты расскажешь о Хомякове, ты о Киреевском, ты о Самарине. Почему-то именно славянофильство открывалось как материк, которым надо первоначально овладеть. И второе — это музыка. Видите, у меня афиша висит — «Всенощное бдение» Рахманинова? Это концерт в Большом зале Консерватории, на который я пришел, стащив из фойе эту афишу. Пошел к дирижеру Чернушенко, он мне дал автограф. Я приносил виниловые диски, мы читали лекции о Вагнере, о Рахманинове, о Чайковском. Помню, лекцию о Вагнере читали вместе с Дагмар Мироновой, женой Владимира Васильевича, которая до сих пор работает на философском факультете профессором.
Сейчас у нас есть коворкинг, где можно проводить свободное время. Кто-то там читает, кто-то спит, кто-то пьет чай, кто-то слушает музыку в наушниках, но всё это корнями уходит в 1980-е годы, в наш кружок «Летописец».
— Над какой научной проблемой или текстом вы работаете прямо сейчас?
Прямо сейчас я работаю над двумя главами учебника для вузов, о котором я уже упоминал и который мы должны составить. Одна глава посвящена специфике русской философии. А вторая — о бытии, ведь одна из черт русской философии — онтологизм, представление о том, что истина не находится в нашей голове или языке, она присуща самой реальности. Поэтому бытие, сущее, реальность — ключевые категории русской философской мысли. Они по-разному осмысливаются разными философами. Хочется об этом написать так, чтобы студенту было интересно.
Но и помимо учебника есть фигуры, к которым я периодически обращаюсь. Это Соловьёв и Сергей Булгаков, Флоренский, Лосев, Розанов, Константин Леонтьев, Вячеслав Иванов, Владимир Ильин. Я уже написал по несколько статей о каждом, а сейчас думаю о том, чтобы собрать их воедино.
— Если бы можно было поговорить с тремя любыми философами, которые когда-либо жили, с кем бы вы поговорили?
— Это сложный вопрос. Наверное, в первую очередь — с кем-то из иностранных философов. А поскольку я говорю по-французски, может быть, это был бы Гастон Башляр или Габриэль Марсель. Я бы спросил у Марселя, что такое «персонализм», потому что часто говорят, что он свойственен русской философии, а по-моему, это свойство французской философии. Персоналистом может быть именно француз, который с утра ходит пить кофе с круассаном, а на обед ест сыр камамбер, закусывая кусочком багета, запивая бокалом красного вина и заедая салатом.
Второй философ, наверное, был бы грек — кто-то из неоплатоников, может, Плотин. Я бы не столько говорил, сколько бы слушал. Потому что его «Эннеады», я уверен, — бледная копия того, что он рассказывал ученикам.
Ну и, конечно, кого-то из русских философов я бы тоже отметил. Может быть, это был бы Владимир Ильин. Мне довелось общаться с его вдовой, с его сыном. Ильин, может быть, самый яркий и самый запутанный человек в русской эмиграции.
Вот так спонтанно я вам назвал три имени, но может быть, завтра мне захочется поговорить с кем-то еще.
— И последний вопрос. Какой бы совет вы дали человеку, который только что поступил на первый курс философского факультета?
— Впитывать в себя, быть губкой. Не ограничивать себя каким-то талмудическим барьером: «Это моя специальность, вот это я буду знать, а это мне неинтересно, потому что этим я никогда не буду заниматься». Мы никогда не знаем, чем будем заниматься. Я до сих пор жалею, что убрал из своей библиотеки какие-то книги. Никогда не нужно ограничивать себя — жизнь предложит сколько угодно поворотов и в науке, и вне ее. И не факт, что все студенты обязательно станут докторами наук, будут преподавать в университете. Кто-то, может быть, уйдет в бизнес, кто-то будет работать в социальных структурах. Поэтому надо всё впитывать в себя!
А еще часто у студентов первого курса есть ощущение, что у них куча свободного времени, его некуда девать. Я вот, помню, гулял по Москве часами, ходил каждую неделю в консерваторию. Но надо помнить, что так будет не всегда: настанет время, когда не будет возможности много читать художественную литературу. Поэтому лучше читайте сейчас. Читайте то, что советуют друзья, то, о чем вы случайно встретили упоминание в интернете и что вас зацепило.
Надо впитывать в себя как губка, потому что еще можно что-то изменить в своем характере, в своих принципах. В этом ничего плохого нет — принципы надо периодически подвергать ревизии, пересмотру. Вот такие советы я бы дал студентам.
ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ
И. о. декана филфака МГУ Андрей Липгарт: Никогда не хотел всё разрушить и поменять
Автор: Семён Волков