Зигмунд Бауман - Жидкая Современность (и Демократия)

“Социолог Зигмунд Бауман говорит, что мы живем в эпоху «жидкой современности» – в культуре, которая «не верит ничему определенному», где уверенность в чем-то начинает выглядеть агрессией.

Вместо 90-минутного кино с ясной концовкой мы получаем сериал из шести частей, за которыми следуют еще шесть – а потом еще шесть. С началом тысячелетия изменилась даже сама структура популярной песни: многие песни начинаются с припева – а если строка, которая должна подводить итог, стоит в самом начале песни, меняется вся логика песни; эмоциональное заключение истории провозглашается еще до того, как началась сама история.

Да и пластинки теперь не приходят к нам законченными – они теперь существуют в разных форматах: ремиксы, альтернативные версии, специальные версии для Тик-Тока; песня постепенно перестает быть заявлением и превращается в процесс.

А в мире, где каждый пребывает в нескончаемом путешествии само-обнаружения, становится дурным тоном быть кем-то постоянным...”

Борис Гребенщиков

Зигмунд Бауман (Zygmunt Bauman, 1925–2017)

— польско-британский социолог, философ и культуролог еврейского происхождения, один из самых влиятельных мыслителей позднего модерна и постмодерна.

Он родился в Польше, во время Второй мировой войны эмигрировал в СССР, потом вернулся, но в 1968 году из-за антисемитской кампании вынужден был уехать. С 1971 года жил и работал в Великобритании (профессор Университета Лидса). Бауман написал более 50 книг, среди самых известных — «Модерн и Холокост» (1989, где он показал, как бюрократическая рациональность «твёрдой» современности сделала возможным геноцид), работы о глобализации, потребительстве и этике. В поздний период он отошёл от термина «постмодерн» (который считал слишком размытым) и ввёл метафору «жидкой (текучей) современности» (liquid modernity).

Что такое «жидкая современность»?

Это центральная концепция его книги Liquid Modernity (2000, на русском — «Текучая современность» или «Жидкая современность», 2008). Бауман описывает переход от «твёрдой» современности (heavy/solid modernity) к «жидкой»:

• Твёрдая современность (XIX–середина XX века) — это эпоха «тяжёлых» структур: фабрики, бюрократия, нации-государства, твёрдые социальные роли, долгосрочные обязательства, веру в прогресс и финальные цели. Всё было относительно стабильным, хотя и жёстким.
• Жидкая современность (с конца XX века) — мир «лёгкий», текучий, как жидкость: ничто не держит форму надолго. Социальные институты, отношения, идентичности, работа, потребление — всё временное, гибкое, без твёрдых рамок. Глобализация, потребительский капитализм и индивидуализация «разжижают» всё: люди вынуждены постоянно перестраиваться, изобретать себя заново, жить в неопределённости. Уверенность и стабильность начинают восприниматься как агрессия или отсталость. Вместо «пилигримов» (ищущих смысл) — «туристы» (ищущие новые впечатления).

Именно это Бауман и описывает в цитате из поста Гребенщикова: сериалы без финала, песни, где припев в начале, ремейки и версии для TikTok, мир как бесконечное самообнаружение, где «быть кем-то постоянным» — дурной тон. Это не просто культурные изменения — это новая структура общества, где свобода оборачивается тревогой, одиночеством и потребительским нарциссизмом.

Концепция очень влиятельна: она точно уловила дух неолиберальной эпохи, цифровизации и «культуры отмены»/постоянного обновления.

Кто писал (или пишет) похожее?

Бауман не был одинок — его идеи перекликаются с другими ключевыми мыслителями. Вот самые близкие по темам (социология, политология, философия):

• Энтони Гидденс (Anthony Giddens) и Ульрих Бек (Ulrich Beck) — британский и немецкий социологи. Они развивали концепции рефлексивной/второй современности и общества риска (Risikogesellschaft). Индивидуализация, «развоплощение» (disembedding) традиций, постоянная рефлексия над своей жизнью, риски и неопределённость вместо стабильных структур. Бауман прямо ссылался на Бека и отчасти спорил/развивал эти идеи (жидкость vs. рефлексивность).
• Жиль Липовецкий (Gilles Lipovetsky) — французский философ. В книгах вроде Hypermodern Times («Гиперсовременные времена», 2004) описывает гиперсовременность: гиперпотребление, гипер-индивидуализм, текучесть, избыток, движение и гибкость. Постмодерн для него не конец, а радикализация модерна. Очень близко к Бауману по акценту на fluid/гибкость и потребительскую избыточность.
• Бёнг-Чул Хан (Byung-Chul Han) — современный корейско-немецкий философ (очень популярен сейчас). В «Обществе выгорания» (The Burnout Society), «Обществе прозрачности» и других работах описывает мир без границ и сопротивления: всё позитивно, всё доступно, но это приводит к exhaustion (выгоранию), потере нарратива, цифровой «гладкости». Нет «другого», только «то же самое». Прямая параллель с жидкой текучестью и потерей твёрдости (многие читатели Баумана переходят именно к Хану).

И, конечно, с классиками постмодерна:

• Жан-Франсуа Лиотар («Постмодерн в ситуации знания») — конец «великих нарративов» (прогресс, революция и т.д.).
• Жан Бодрийяр — симулякры, гиперреальность, где реальность растворяется в знаках и потреблении.
• Маршалл Берман («Всё твёрдое растворяется в воздухе», 1982) — классическая работа, откуда Бауман (и многие другие) черпал метафору «тающего твёрдого». Берман анализировал модерн через Маркса, Гёте, Бодлера и показал, как капитализм постоянно разрушает стабильность.

Другие близкие фигуры: Ева Иллуз (эмоциональный капитализм и «жидкая любовь»), Хартмут Роза (социальное ускорение), Мануэль Кастельс (сетевое общество). В политологии иногда говорят о «liquid democracy» (жидкой демократии), но это уже другое (технологический способ голосования).

Если коротко: Бауман дал одну из самых ярких и поэтичных метафор для описания того, что многие ощущают интуитивно — мир стал текучим, и это одновременно освобождает и пугает. Пост Гребенщикова — отличный пример, как эти идеи живут в культуре.

В русской философии и культурологии прямых аналогов концепции «жидкой (текучей) современности» Зигмунда Баумана (с её акцентом на текучесть, нестабильность структур, индивидуализацию, потребительскую бесконечность и потерю твёрдых нарративов) не так много — это больше западная социологическая рамка, которую в России активно обсуждают, переводят и применяют к постсоветской реальности. Но есть очень близкие идеи, особенно в работах мыслителей, осмысливавших постмодерн в русском контексте (переход от «твёрдого» советского модерна к хаотичной, гибкой постсоветской эпохе). Вот ключевые фигуры и концепции:

Михаил Эпштейн — главный «русский Бауман»

Михаил Наумович Эпштейн (род. 1950, российско-американский философ, культуролог, литературовед; сейчас профессор Университета Эмори, США) — самая прямая параллель. Он один из основоположников теории русского постмодернизма и пошёл дальше, предложив концепцию протеизма (proteism) как следующую стадию после постмодерна.

• Ключевые работы: «Постмодернизм в России» (1990-е — 2019, фундаментальная книга), «Знак пробела: о будущем гуманитарных наук», манифесты «De’but de siècle» и «Протеизм. Манифест начала века».
• Что такое протеизм? Это состояние «протеевой» (как Протей — морской бог, меняющий формы) текучести и незавершённости современной культуры. Мир в «младенческой», начальной, текучей стадии развития: всё множественно, изменчиво, без жёстких форм и финальных смыслов. Постмодерн (с его иронией, деконструкцией и симулякрами) — лишь переходный этап. Протеизм подчёркивает протеанскую пластичность, бесконечную игру возможностей, «взрывное сознание» и отсутствие твёрдых идентичностей/институтов. Эпштейн прямо говорит о «текучей стадии» возникающих явлений, где культура — это поле игры без привилегированных «твёрдых» начал.

Параллели с Бауманом очевидны: вместо «твёрдой» советской/модернистской реальности (с её метанарративами, идеологией и жёсткими структурами) — жидкая, протеанская постсоветская/глобальная реальность. Эпштейн анализирует именно русский вариант: постмодерн здесь не просто западный «конец больших нарративов», а ироническое осмысление повседневности, соц-арта, концептуализма (Пригов, Кабаков, Сорокин), где всё симулятивно, цитатно и текуче. Он видит в этом и опасения (хаос, энтропия), и утопию новых возможностей (транскультура, «протеизм как вектор нашего времени»).

Эпштейн — это не копия Баумана, а оригинальный русский ответ: он подчёркивает специфику России (опоздавшей к модерну, поэтому сразу «взрывающей» его в постмодерн) и предлагает двигаться «от пост- к прото-» (к новому началу в текучести).

Борис Гройс

Борис Гройс (род. 1947, родился в Ленинграде, работает в Германии) — философ искусства, теоретик культуры. В работах вроде «Утопия и обмен», «Социалистический реализм между модернизмом и постмодернизмом», «Топология современного искусства» он разбирает, как постмодерн «разжижает» прежние твёрдые формы (включая советский проект).

• Постмодерн для него — реакция на провал модернистского утопизма; современное искусство/культура становятся репродуктивными, цитатными, без оригинала.
• Он описывает переход к эпохе, где идентичность и локальность возвращаются как ответ на глобальную текучесть (после «смерти» постмодерна). Гройс меньше говорит о «жидкости» общества в целом, больше — об искусстве и медиа как пространствах постоянного обмена и симуляции.

Близко к Бауману в анализе, как «всё твёрдое» (модернистские проекты) растворяется в цитатах, ремиксах и потреблении.

Валерий Подорога и (шире) постсоветская мысль

Валерий Подорога (1946–2020) — феноменолог, автор «постклассических исследований» (антропология тела, литературы, насилия в русской культуре). Он работал с современной западной мыслью, но фокус — на топологии (пространственной организации) культуры и предельной открытости/текучести субъекта в постсоветском мире. Не прямой аналог Баумана, но его анализ «предельной открытости» перекликается с жидкой индивидуализацией и потерей твёрдых границ.

В более широком смысле:

• Постсоветская философия и культурология часто применяют Баумана напрямую (много статей о «текучей современности» в российском контексте: элита, идентичность, риски). Постсоветский переход сам по себе — яркий пример «разжижения» (от твёрдого СССР к хаосу 90-х и гибкому авторитаризму/потреблению).
• В литературе/философии: Виктор Пелевин и Владимир Сорокин (метамодерн) — художественно-философское отражение текучести, симулякров, потери реальности в постсоветской/глобальной реальности.
• Некоторые современные авторы (например, в контексте «тёмных теорий» или спекулятивного реализма) идут дальше, но это уже пост-постмодерн.

Русская мысль чаще реагирует на Баумана (применяя к России) или развивает свои версии через постмодерн как русский феномен (Эпштейн — классика). Протеизм Эпштейна — это, пожалуй, самая близкая по духу и поэтичности метафора к «жидкой современности»: текучесть не как кризис, а как новая онтология становления.

Что такое «жидкая демократия»?

«Жидкая демократия» (от англ. Liquid Democracy), также известная как делегативная демократия — это гибридная система управления, которая стирает границу между прямой и представительной демократией.

В традиционной представительной системе вы выбираете депутата на несколько лет, и он голосует за вас по всем вопросам. В прямой демократии граждане сами голосуют по каждому закону (как на референдумах). Жидкая демократия дает вам гибкий выбор в режиме реального времени:

• Голосовать напрямую: Если вы разбираетесь в вопросе (например, в экологии) и хотите выразить свое мнение, вы голосуете сами.
• Делегировать голос: Если вопрос для вас слишком сложный (например, налогообложение), вы можете временно передать свой голос эксперту, политику или просто знакомому, которому доверяете в этой сфере.
• Транзитивность: Если вы передали голос Анне, а Анна передала свой голос (вместе с вашим) Борису, Борис будет голосовать с весом в три голоса.
• Мгновенный отзыв: В отличие от классических выборов, вы можете отозвать свой делегированный голос в любую секунду и проголосовать самостоятельно, если не согласны с решением вашего делегата.

Технологический способ голосования

Реализовать «жидкую демократию» на бумаге в масштабах государства или крупной организации практически невозможно: отслеживать миллионы постоянно меняющихся цепочек делегирования вручную — нереальная задача. Именно поэтому концепция стала популярной только с развитием современных IT-технологий.

Технологическая база такого голосования опирается на несколько ключевых элементов:

1. Специализированные онлайн-платформы

Для голосования используются веб-интерфейсы или мобильные приложения (например, проекты LiquidFeedback или DemocracyOS). В личном кабинете избиратель видит список текущих законопроектов или инициатив. Там же он может настроить «дерево делегирования»: например, передать голоса по IT-законам одному человеку, по медицине — другому, а по вопросам образования всегда голосовать самому. Система автоматически рассчитывает вес голоса каждого участника в момент финального голосования по конкретной инициативе.

2. Блокчейн и смарт-контракты

Сегодня жидкая демократия активно тестируется в криптовалютной среде — в рамках децентрализованных автономных организаций (DAO). Блокчейн решает главную проблему электронного голосования — вопрос доверия.

• Смарт-контракты (программный код в блокчейне) автоматически и прозрачно исполняют правила голосования и перераспределения голосов.
• Записи в блокчейне невозможно изменить задним числом, что защищает результаты от фальсификаций.

3. Криптография и цифровые ID

Для того чтобы система работала в реальном мире (а не только в интернете), каждый избиратель должен иметь надежный цифровой паспорт. Системы электронной идентификации (например, как в Эстонии) в связке с криптографическим шифрованием (таким как доказательства с нулевым разглашением — Zero-Knowledge Proofs) позволяют добиться двух противоречивых целей:

• Убедиться, что голосует реальный гражданин и только один раз (защита от накруток).
• Сохранить тайну голосования (никто не должен знать, как именно проголосовал конкретный человек).

Преимущества и недостатки модели

• Высокая компетентность: Решения принимаются не случайным большинством, а теми, кто компетентен (или кому доверились) в конкретной узкой сфере.
• Технический барьер: Не все граждане (особенно пожилые) обладают нужными навыками для использования сложных электронных систем голосования.
• Снижение политической апатии: Люди охотнее участвуют в политике, когда знают, что их голос реально работает и может быть отозван у плохого делегата мгновенно.
• Уязвимость к взлому: Централизованные базы данных или ошибки в коде смарт-контрактов могут привести к катастрофическим фальсификациям.
• Гибкость: Нет необходимости ждать выборов 4-5 лет, чтобы сменить представителя.
• Появление «супер-делегатов»: Популярные блогеры или медийные личности могут аккумулировать огромный вес голосов за счет харизмы, а не реальной экспертизы.

Технологически жидкая демократия уже существует и работает в небольших сообществах, партиях (например, «Пиратские партии» в Европе) и блокчейн-проектах. Однако ее внедрение на уровне целых государств все еще тормозится вопросами кибербезопасности и готовности общества к цифровизации выборов.