Открываю подшивку журнала «Безбожник» за 1928 год. Карикатуры, разоблачения, рассказы про попов-мироедов. Грубый рисунок, жирный шрифт, злые лозунги. Всё это я когда-то листала в отделе редких изданий, готовя семинар по антирелигиозной кампании.
Но вот что странно. Из всех евангельских эпизодов редакция старательно обходит один. Не про воскресение. Не про чудеса с хлебами. И даже не про Нагорную проповедь, над которой безбожники с удовольствием потешались. Короткую фразу из двенадцати слов. Сказанную Христом в ответ на вопрос о налогах.
«Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу» (Мф 22:21).
Почему именно её старались не трогать? Почему Емельян Ярославский, главный теоретик советского атеизма, в своих книгах в этом месте переходил к общим рассуждениям? Чтобы ответить, придётся оглянуться на несколько десятилетий назад.
20 января 1918 года (по старому стилю) Совет народных комиссаров принял декрет «Об отделении церкви от государства и школы от церкви». Текст короткий, меньше страницы. Но именно в нём заложена будущая трагедия.
Церковь лишалась прав юридического лица. Всё её имущество, включая здания храмов, богослужебные предметы и иконы, объявлялось народным достоянием. Преподавание религии в школах запрещалось. Гражданские акты, регистрация брака, рождения, смерти, передавались в ведение советских органов.
Суть проста. Государство не просто отказывалось от Церкви как от партнёра. Оно присваивало себе всю сферу, где прежде делились полномочия. Кесарь приходил туда, куда прежде не заходил.
И здесь возникал вопрос, на который большевики должны были ответить. Как быть с теми, кто не согласен? Не с архиереями и монахами, а с миллионами крестьян, которые просто помнят Евангелие и знают: есть область, где у кесаря нет власти.
Сам евангельский эпизод прост до школьного пересказа. К Иисусу подходят ученики фарисеев вместе с иродианами. Задают подстроенный вопрос: «позволительно ли давать подать кесарю, или нет?»
Ловушка тонкая. Скажет «нет», оскорбит римскую власть и обвинение в мятеже готово. Скажет «да», оттолкнёт народ, тяготившийся оккупацией. Иудея тех лет платила налоги Риму сквозь зубы.
Христос просит показать ему монету. Динарий. Спрашивает: чьё изображение? Ему отвечают: кесарево. Тогда следует та самая фраза. Отдавайте кесарю кесарево, а Божие отдавайте Богу.
Формально Он ушёл от ловушки. По сути произнёс один из самых революционных политических тезисов в истории. Кесарь имеет свою законную область. Но есть другая область, ему не подвластная. Она принадлежит Богу. И человек, по этой логике, не принадлежит кесарю целиком.
Две тысячи лет европейская политическая мысль будет разворачивать этот тезис. Разделение светской и духовной власти. Автономия совести. Ограничение государства. Права личности против тотальной власти. Всё это родилось из разговора у монеты с профилем Тиберия.
А теперь представьте государство, которое строится на прямо противоположном принципе. Где партия претендует на всё. На труд, на досуг, на мысли, на совесть. На воспитание детей. На то, кому жить, а кому нет.
В такой системе фраза про кесаря и Бога становится опаснее пистолета.
1922 год: прямое столкновение
Лето 1921-го выдалось жарким. В Поволжье и на Украине свирепствовал голод. По подсчётам историка В. А. Полякова, к весне 1922 года голодало около 25 миллионов человек. Деревни вымирали. Людоедство фиксировалось в официальных сводках.
Патриарх Тихон в августе 1921 года обратился к главам христианских церквей мира с просьбой о помощи. Организовал Всероссийский церковный комитет помощи голодающим. Разрешил жертвовать на нужды пострадавших церковные ценности, не имеющие прямого богослужебного значения.
В феврале 1922 года ВЦИК издаёт декрет «О порядке изъятия церковных ценностей». Тон другой. Забирать будут всё. Включая священные сосуды, используемые в литургии. Власть перестала спрашивать, перешла к приказу.
Патриарх 28 февраля публикует послание. В нём, среди прочего, напоминает каноническое правило: богослужебные предметы не могут быть использованы вне богослужебных целей под угрозой отлучения. Послание не призывает к сопротивлению. Оно обозначает границу.
Ту самую, проведённую фразой у монеты. Есть Богово. Его не отдают.
Ленин реагирует резко. В известном письме членам Политбюро от 19 марта 1922 года (долгое время засекреченном, опубликованном в 1990 году в журнале «Вестник Русского христианского движения») он пишет: «именно теперь и только теперь, когда в голодных местностях едят людей… мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией». И предлагает расстрелять «как можно большее число представителей реакционного духовенства».
Что последовало, известно. Вспышки насилия в Шуе, Смоленске, десятках других мест. Трибуналы. Судебные процессы. Арест патриарха Тихона в мае 1922 года. По данным комиссии, работавшей в 1990-е годы под руководством А. Н. Яковлева, в 1922–1923 годах было расстреляно более двух тысяч священнослужителей.
Но вернёмся к вопросу. Что именно здесь произошло?
Власть решала задачу. Не забрать драгоценности, их нашли бы и без этого скандала. А приучить: границы между кесаревым и Божьим больше нет. Всё принадлежит государству. И возражать опасно для жизни.
В 1925 году был создан Союз воинствующих безбожников. Во главе стоял Емельян Ярославский, он же Миней Израилевич Губельман. Задача формулировалась прямо: искоренение религии как явления общественной жизни. К концу 1930-х Союз насчитывал около пяти миллионов членов.
Первая стратегия: отрицание. Христа не существовало. Библия, мол, сборник мифов. Эту линию Ярославский развивает в серии книг, первая из которых, «Библия для верующих и неверующих», издаётся в 1923 году.
Но тут обнаруживается неудобство. Средний крестьянин, читавший Евангелие с детства, в ответ на «Христа не было» пожимает плечами. Для него Христос такая же реальность, как Пётр I. А на вопрос, откуда тогда фразы, которые знает вся деревня, ответа нет.
Вторая стратегия: перевербовка. Христос был, но был, внимание, революционером. Борцом с угнетателями. Защитником бедных. Его, мол, исказила позднейшая церковь, превратив борца в покорного страдальца. Если отбросить церковные напластования, останется прогрессивный деятель, которого можно включить в почётный пантеон.
Эта версия была популярна в 1920-е. В журнале «Атеист» (выходил в 1922–1930 годах) публиковались статьи о «социальном учении Иисуса». Анатолий Луначарский в работе «Христианство или коммунизм?» (1926) размышлял об «элементах коммунизма» в раннем христианстве.
И вот тут начинается самое интересное. Если вы делаете из Христа революционера, Нагорная проповедь ещё поддаётся переработке. «Блаженны нищие» подают как удар по богатым. «Блаженны кроткие» тихо забывают. «Не заботьтесь о завтрашнем дне» переставляют в разряд выступлений против накопительства.
Но что делать с фразой про кесаря? Революционер не скажет: отдавайте кесарю кесарево. Революционер скажет: не отдавайте. Революционер отнимает у кесаря всё. А этот признаёт законность римской подати. И одновременно обозначает область, куда кесарь не вхож.
Ни в один шаблон советской пропаганды эти двенадцать слов не укладывались. Ни в «Христа не было», ни в «Христос был революционером», ни в «церковь исказила учение». Поэтому их старались не цитировать. В подшивках «Безбожника», «Антирелигиозника», «Атеиста» мне встречались десятки разборов евангельских эпизодов. Фраза о кесаре попадалась дважды. Оба раза мельком, без разбора по существу.
К концу 1930-х казалось, что победа достигнута. Храмов почти не осталось. По данным, приведённым в работах Г. М. Маленкова к началу 1941 года, из 57 тысяч действовавших до революции православных церквей работало около сотни. Духовенство репрессировано. Верующие запуганы.
Но началась война. И Сталин в 1943 году принимает решение, которое многим представляется парадоксальным. Разрешает избрать патриарха, вернуть часть храмов, разрешить церковную жизнь в ограниченном виде. Почему?
Ответов много. Нужна была легитимность внутри страны. Нужны были союзники на Западе, для которых гонения на Церковь были серьёзным вопросом. Нужно было использовать религиозный фактор на только что освобождённых территориях.
Но есть и другой вариант, о которой писал протоиерей Владислав Цыпин в «Истории Русской Православной Церкви» (1997). За годы войны стало ясно: народ помнит. Никакая пропаганда за двадцать лет не вытравила того, что запомнилось с детства. Есть область, куда кесарь не ходит.
Хрущёв попробует ещё раз. В 1958–1964 годах развернётся новая антирелигиозная кампания. Закроют около двенадцати тысяч храмов из двадцати тысяч, существовавших при Сталине. Снова будут судить священников, закрывать монастыри, вводить лимиты на крещение детей.
И снова та же стена. Люди не выходят на митинги. Не пишут петиций. Они просто помнят. И передают детям. И фраза о кесаре и Боге остаётся в обиходе, даже когда её негде прочитать вслух.
Советская власть пыталась запретить много книг. Изъять много документов. Переписать много учебников. Но двенадцать слов запретить оказалось невозможно. Потому что они существовали не в библиотеке, а в памяти. А память, как выясняется, устойчивее бумаги.
Перечитывая архивные материалы, я ловлю себя на мысли, что главный урок этой истории не в ней самой. Он в универсальном принципе, который фраза Христа выражает. Есть область, на которую не распространяется власть кесаря. Не потому, что он слаб. А потому, что эта область другой природы.
Любое государство, которое на неё посягает, рано или поздно встречает сопротивление. Оно может быть невидимым. Неорганизованным. Но оно есть. Потому что человек помнит: не всё моё принадлежит кесарю.
Именно этого советская идеология простить не могла. Не распятия. Не чудес. А двенадцати слов, сказанных две тысячи лет назад у монеты с чужим профилем.
А вы задумывались, почему некоторые фразы переживают империи, которые пытались их забыть?