В прошлом октябре я сидела в читальном зале одного из московских архивов со знакомой исследовательницей. Она работает с документами эпохи Гражданской войны больше двадцати лет. Разговор у нас шёл о расстреле царской семьи в Ипатьевском доме. В какой-то момент она понизила голос и сказала почти шёпотом: «В этом деле есть страница, которую до сих пор не публикуют. Я видела её один раз, и мне этого хватило».
Эта фраза меня смутила. С виду вопрос давно закрыт. Тела нашли, экспертизы провели, имена убийц известны поимённо, современное уголовное дело возбуждали, прекращали, возобновляли, снова прекращали. Но моя собеседница, историк с профильным образованием и давним доступом к фондам, просто так бы этого не сказала.
Я уехал домой с ощущением, что возвращаюсь в детскую детективную книжку. Уже за своим столом стала перечитывать мемуары, следственные материалы, переписку эмигрантов. И чем дальше читала, тем отчётливее понимала: моя собеседница не преувеличивала. Вокруг «дела Романовых» действительно слишком много лакун, о которых широкий читатель просто не знает.
Когда говорят «дело Романовых», обычно представляют одну толстую папку. На деле папок три. И они из разных эпох, стран и юрисдикций.
1-ое расследование начал следователь Николай Алексеевич Соколов в феврале 1919 года, по прямому поручению адмирала Колчака. Соколов работал в Омском окружном суде, был человеком дотошным, почти маниакальным в собирании улик. Он допрашивал сторожей, дворников, охранников Ипатьевского дома, выезжал в урочище Ганина Яма, где предположительно жгли тела, просеивал землю на два штыка лопаты. Его записные книжки сохранились до наших дней.
Когда Красная армия подошла к Екатеринбургу, Соколов с материалами уходил на восток, потом через Харбин в Европу. В Париже он успел издать книгу «Убийство царской семьи» в 1925 году. Но сами вещественные доказательства, письма, протоколы, осколки флаконов серной кислоты, обгоревшая пряжка от женского корсета, остались у него дома. После его смерти архив разделился. Часть ушла в Свято-Троицкий монастырь в Джорданвилле под Нью-Йорком, часть оказалась в библиотеке Гарвардского университета, что-то всплывало на европейских аукционах в 1990-е годы.
Отдельный момент, почти детективный, это судьба самого Соколова. В 1924 году следователь умер при не до конца выясненных обстоятельствах в Сальбри, небольшом французском городке. Ему было 42 года. Несколько ящиков его бумаг в 1990-е всплыли на аукционе «Сотбис» в Лондоне. Их купил князь Лихтенштейна Ганс-Адам II и в 1997 году безвозмездно передал российской стороне. Именно эта партия добавила следствию сотни новых страниц. По словам тех, кто с ней работал, разбирают её до сих пор.
Вторая папка, советская, оказалась на удивление скудной. Ключевой документ там, так называемая «записка Юровского». Яков Михайлович Юровский, комендант Ипатьевского дома и непосредственный организатор расстрела, надиктовал воспоминания историку Михаилу Покровскому в 1920 году. Потом, в 1922-м, к этим воспоминаниям появились правки. А в 1934-м Юровский выступил с речью на совещании старых большевиков в Свердловске, и там многие детали опять поменял.
Три версии одного и того же события от одного и того же человека. В каждой расходятся подробности: кто именно стрелял в цесаревича Алексея, сколько было выстрелов, где точно закопали останки, была ли попытка сжечь тела или их только облили кислотой.
Владимир Николаевич Соловьёв, старший следователь-криминалист Генпрокуратуры, вёл современное расследование с 1993 года. В одном из интервью он признавался: «Противоречия в показаниях Юровского таковы, что любой следователь отдал бы такое дело обратно на доследование». Но почему человек, лично руководивший казнью, путался в показаниях? Забыл? Или сознательно запутывал тех, кому диктовал?
Третья папка самая объёмная. Уголовное дело № 18/123666-93 возбудили 19 августа 1993 года после того, как на старой Коптяковской дороге под Екатеринбургом нашли 1-ое захоронение. Нашли его геолог-любитель Александр Авдонин и кинодраматург Гелий Рябов ещё в 1979 году, но официально разрыли только в 1991-м. В яме лежали останки девяти человек. Пятеро из них, по предварительным данным, были членами царской семьи.
Двух тел не хватало. Цесаревича Алексея и одной из великих княжон. В 2007 году на той же Коптяковской дороге, в 70 метрах от первого места, нашли ещё одно захоронение. Два сильно обгоревших костных скелета. Генетическая экспертиза подтвердила: это последние двое.
Казалось бы, картина сошлась. Именно здесь начинается самое непонятное.
Русская православная церковь с 1990-х годов и до сегодняшнего дня не признаёт найденные кости «екатеринбургскими останками царственных страстотерпцев». Причин несколько, и они не сводятся к упрямству.
В материалах Соколова 1919 года зафиксировано, что рядом с местом костра на Ганиной Яме были найдены мелкие фрагменты костей, явно подвергнутые воздействию высокой температуры. Соколов настаивал: тела сжигали. Если он прав, то захоронение на Коптяковской дороге как минимум не полное.
Часть генетических экспертиз проводилась в зарубежных лабораториях (Великобритания, США), и в них сравнивали ДНК с образцом принца Филиппа, правнучатого племянника императрицы Александры Фёдоровны. Митохондриальная линия совпала. Но оставались вопросы по отцовской линии и по качеству сохранившихся образцов.
Самое, на мой взгляд, интересное. В материалах дела № 18/123666-93 упоминаются документы, к которым следствие обращалось, но решило не публиковать. Это дипломатические переписки, отдельные телеграммы из фонда Свердловского областного комитета РКП(б) и несколько листов из личного архива Юровского, переданных его дочерью в середине 1960-х годов.
Вот мы и подошли к главному вопросу. Что же может скрывать та самая непубликуемая страница?
Моя собеседница не назвала, о каком именно листе шла речь. Из её общих формулировок я поняла одно. Это не сенсация и не разоблачение. Это, скорее всего, бюрократический документ. Один из тех, что сами по себе не говорят ничего, но в связке с другими меняют общую картину.
У историков есть несколько кандидатов на роль такой страницы. Перечислю, опираясь на открытые публикации.
Кандидат первый. Телеграмма из Перми в ночь на 18 июля 1918 года, направленная из Уральского областного совета в Москву. Отдельные её фрагменты цитировались в работах академика Вениамина Алексеева, много лет занимавшегося гибелью царской семьи. В полном виде текст не опубликован. По косвенным данным, в телеграмме идёт речь не об одном расстреле, а о «мероприятиях» и «задержании группы». Это расходится с официальной советской версией одного скоротечного события в подвале.
Кандидат второй. Протокол допроса охранника Ипатьевского дома Филиппа Проскурякова, проведённого Соколовым в 1919 году. Основной текст известен и публиковался. Но в материалах, хранящихся в Гарварде, по данным публикации историка Николая Росса (Париж, 1987), есть приписка на отдельном листе, где Проскуряков упоминает имена других охранников, которых нет в официальных списках.
Кандидат третий. Отдельный лист из «записки Юровского» редакции 1920 года, долго считавшийся утерянным. В 2007 году Сергей Владимирович Мироненко, тогдашний директор Государственного архива РФ, в разговоре с журналистами обмолвился, что «не все листы введены в научный оборот». Уточнять он отказался.
Вопрос, который возникает сам собой, звучит просто. Если все участники расстрела давно мертвы, если Советского Союза нет, если дело прошло через несколько следствий, то что такого может быть на этой странице, чего нельзя опубликовать сегодня?
Вот что я поняла, перечитывая исследователей.
Дело не в тайне как таковой. Любая новая деталь ломает устоявшуюся версию. А устоявшаяся версия нужна сразу нескольким сторонам. Следствию, чтобы поставить точку. Государству, чтобы не возвращаться к неудобным вопросам о революции. Церкви, чтобы сохранить определённую позицию по канонизации. Потомкам участников расстрела, чтобы не ворошить семейное прошлое.
И в этом, как ни странно, нет никакого «заговора». Это обычная инерция крупной исторической темы. Любой публикации такого листа пришлось бы быть осторожной, снабжённой десятками академических комментариев, и всё равно она вызвала бы скандал.
Людмила Анатольевна Лыкова, много лет занимающаяся документами по гибели Романовых, в одной из своих статей писала: «Полная публикация всех материалов следствия 1919 года и советских материалов 1920-х требует многотомного научного издания с археографическими комментариями. Такое издание до сих пор не подготовлено».
Проблема же не в том, что «что-то прячут». Проблема в том, что огромный массив документов просто не введён в научный оборот. Пока он не введён, любая отдельная страница смотрится сенсацией.
Возвращаясь к тому разговору в архиве. Я спросила свою собеседницу напрямую. Верит ли она, что Романовы были расстреляны все, там же, в ту же ночь?
Она ответила осторожно. «Расстрел был. Это без сомнений. Вопросы у меня другие. Кто именно стрелял, в каком порядке, были ли все одиннадцать человек в подвале одновременно, когда точно вывезли тела и куда их везли в первые часы. Эти детали не закрыты».
Её слова совпали с тем, что я нашла позже. В воспоминаниях охранников расходятся даже описания самого подвала. У одного он «квадратный», у другого «прямоугольный с колоннами». В показаниях разных людей расходится число выстрелов: от двенадцати до семидесяти. Расходится и время: одни называют «около полуночи», другие «половину третьего ночи».
Читая всё это, я поймала себя на одной мысли. Мы привыкли думать, что история гибели царской семьи состоит из двух частей: зверское преступление и долгие поиски правды. А на самом деле она состоит из десятков маленьких версий, каждая из которых по-своему убедительна и по-своему противоречит остальным.
Та страница, о которой мне говорили, возможно, существует не в одном экземпляре. Страниц несколько. Они разбросаны по разным архивам и разным странам. И ни одна из них не содержит готового разоблачения. Каждая лишь слегка сдвигает сложившуюся картину, заставляя пересматривать привычные вещи.
Наверное, именно в этом и состоит главный урок «дела Романовых» для историка. Самая документированная трагедия XX века, о которой написаны сотни книг, сняты десятки фильмов, проведены экспертизы на молекулярном уровне, до сих пор не сложилась в единую, не вызывающую вопросов картину. Не потому, что в ней есть мистика. А потому, что с такими событиями иначе не бывает.
Любая большая история если присмотреться распадается на множество мелких. Среди этих мелких всегда найдётся одна страница, которую сегодня не публикуют. Завтра её напечатают, и появится следующая. Пока живы архивы, пока живы историки, пока жив интерес, история не закрывается.
А может быть, именно это и хорошо.