Возвращается Госплан или приходит цифровой феодализм?
Заявление помощника президента по экономическим вопросам Максима Орешкина о возвращении в Россию плановой экономики, подкреплённое примером «Яндекс Такси», вызвало бурную дискуссию. На первый взгляд, сравнение алгоритмического ценообразования с советским Госпланом кажется провокационной метафорой. Однако за этой метафорой стоит не просто констатация технологического факта, а вполне определённое видение будущего, которое уже наступает, и его последствия требуют самого пристального анализа. Главный вопрос заключается не в том, вернулся ли СССР, а в том, какую именно систему мы строим сейчас и чем она отличается от всего, что было раньше.
Орешкин описал работу агрегатора такси как ситуацию, в которой рынка больше нет. Действительно, пассажир сегодня не выбирает ни конкретного водителя, ни цену. Он лишь указывает начальную и конечную точку маршрута, после чего алгоритм мгновенно назначает стоимость поездки, скажем, те самые 428 рублей из уст чиновника. С точки зрения экономики, это и есть проявление планового начала: цена не рождается в конкурентной борьбе множества независимых продавцов и покупателей, а определяется единым центром на основании собранных данных и спускается вниз как директива, обязательная для исполнения. Потребителю остаётся лишь согласиться или отказаться, но торг или выбор из альтернативных предложений в рамках одной платформы исключены.
И всё же называть это реинкарнацией советской плановой системы было бы глубокой ошибкой. Классическая советская модель была государственной и иерархической. Субъектом управления выступало само государство, которое через Госплан и отраслевые министерства распределяло ресурсы, устанавливало производственные задания и, что принципиально важно, несло ответственность за конечный результат. Общество могло критиковать дефицит или низкое качество, и эта обратная связь, пусть искажённая и медленная, всё же доходила до верхов через бюрократические и политические каналы. В сегодняшней платформенной экономике центром управления становится частная технологическая корпорация. Именно она владеет алгоритмом, данными и инфраструктурой, выступая в роли квазигосударства, устанавливающего правила на своём цифровом пространстве. Но в отличие от государства, эта корпорация не несёт перед обществом почти никаких социальных обязательств.
Различие коренится в том, кто берёт на себя риски и издержки. В советской системе ошибки планирования оборачивались дефицитом товаров, затовариванием складов, срывом поставок, но все эти издержки так или иначе ложились на всё общество. Государство было вынуждено дотировать убыточные предприятия и сохранять избыточную занятость. В современной платформенной модели все операционные риски переложены на плечи исполнителя, в нашем примере на водителя такси. Это он несёт расходы на автомобиль, топливо, амортизацию и ремонт, его доходы полностью зависят от непрозрачного алгоритма, который он не может ни проверить, ни оспорить. Корпорация лишь предоставляет доступ к потоку заказов, изымая свою комиссию и оставляя за собой право в любой момент изменить условия. Формируется система, которую многие исследователи называют цифровым феодализмом: возможность работать не принадлежит человеку, а предоставляется ему в аренду на условиях, прописанных владельцем платформы.
Отдельного внимания заслуживает проблема прозрачности. Советский Госплан при всех своих недостатках был бюрократической структурой, чьи решения, нормативы и методики расчёта существовали в виде документов, доступных пусть и ограниченному, но всё же кругу специалистов. С алгоритмом агрегатора дело обстоит иначе. Это коммерческая тайна, чёрный ящик, внутрь которого не может заглянуть ни водитель, ни пассажир, ни государственный регулятор. Мы не знаем, почему цена поездки составила именно 428 рублей, какие факторы и с каким весом были учтены, не заложены ли в алгоритм механизмы, извлекающие дополнительную выгоду за счёт асимметрии информации. Такая непрозрачность открывает широчайшие возможности для манипуляций, незаметных для внешнего наблюдателя.
Чем же чреват подобный подход, если масштабировать его с рынка такси на другие отрасли? Один из главных рисков заключается в том, что плановый алгоритм, каким бы совершенным он ни был, неизбежно будет производить то, что можно назвать спонтанным хаосом. Рынок при всей своей стихийности обладает миллионами датчиков в виде самостоятельных агентов, мгновенно реагирующих на локальные изменения. Водитель, заметивший пробку во дворе, мог бы скорректировать маршрут или цену вручную, но алгоритм может не получить эту информацию вовремя или не придать ей должного значения. В результате вместо стройного порядка возникает хаотичная система с резкими ценовыми скачками, неадекватным распределением ресурсов и накоплением микроошибок, которые центральный мозг просто не в состоянии обработать.
Другой риск связан с полным уничтожением стимулов к повышению качества. В классической рыночной среде конкуренция заставляет производителя улучшать продукт, искать новые решения и бороться за репутацию. В платформенной же экономике конкуренция вытесняется в сферу манипуляции внутрисистемными рейтингами и поиска лазеек в алгоритме. Поскольку цену и объём заказов определяет программа, единственный способ увеличить доход для водителя — это работать больше часов, пренебрегая техническим обслуживанием автомобиля и собственным отдыхом, что прямо бьёт по безопасности. Потребитель, лишённый ценового сигнала как индикатора реального положения дел, теряет способность оценивать истинное качество услуги. Система рейтингов не решает эту проблему, так как она легко поддаётся накруткам и не отражает нюансов.
Не менее важен и социальный аспект. Советская система при всех её пороках гарантировала человеку базовую занятость и определённый, пусть и скромный, уровень предсказуемости. Трудовые права, продолжительность рабочего дня, отпуск и больничный были закреплены законодательно и подкреплены государственным контролем. Платформенный же план переводит человека в статус самозанятого исполнителя, лишённого всех этих гарантий. Его доход становится волатильным и непрогнозируемым, он полностью зависит от политики платформы, которая в любой момент может изменить тариф, комиссию или условия доступа. Общество рискует получить массу людей, формально занятых, но не имеющих социальной защиты, что создаёт колоссальное напряжение и подрывает саму основу общественного договора.
Возникает закономерный вопрос: возможно ли такое в принципе в наше время и не является ли это единичным случаем только для сферы такси? Ответ состоит в том, что это не только возможно, но и уже происходит во многих секторах. Технологическая база в виде больших данных, повсеместного распространения смартфонов и развития искусственного интеллекта позволяет оцифровывать и алгоритмизировать всё более сложные процессы. Вслед за такси аналогичные модели уже проникли в доставку еды, ремонтные услуги, аренду жилья и даже подбор персонала.
Производство в рамках концепции Индустрии 4.0 стремится к полной автоматизации и управлению на основе предсказательной аналитики, где фабрика сама решает, что и в каком количестве производить, исходя из данных о спросе. Государство, со своей стороны, с интересом смотрит на эти технологии, видя в них инструмент для наведения порядка в экономике, повышения собираемости налогов и контроля за транзакциями. Заявления такого уровня, как высказывание Орешкина, легитимизируют этот процесс, снимая с него налёт чего-то экспериментального и переводя в разряд государственной стратегии.
Однако считать, что мы получим эффективный цифровой Госплан, было бы иллюзией. Мы получим фрагментированную экономику, поделённую между несколькими крупными платформами, каждая из которых будет выстраивать собственную закрытую систему директивного управления с переложением всех издержек на конечных исполнителей и потребителей. Водитель такси в этой системе оказывается не работником, а своего рода просителем, получающим доступ к заказам на условиях, продиктованных алгоритмом. Пассажир платит не за услугу, а за доступ к координации, которую осуществляет платформа.
Постепенное расширение этой логики приведёт к атрофии традиционных рыночных механизмов даже в тех сферах, где они пока сохраняются.
Таким образом, заявление Максима Орешкина не является ни оговоркой, ни простой аналогией. Это маркер глубокого сдвига в экономическом мышлении, при котором плановая экономика возвращается не как возврат в советское прошлое, а как прыжок в новое, технологически детерминированное будущее. Проблема в том, что это будущее не отменяет фундаментальных вопросов о справедливости, ответственности, прозрачности и распределении рисков. Напротив, оно обостряет их до предела, оставляя пока без ответа вопрос о том, как будет устроен общественный контроль над теми, кто пишет алгоритмы, и как защитить человека, чья жизнь и работа всё больше определяются не законами рынка и не государственным планом, а скрытой логикой машинных решений.