Они жили в одной комнате. Фиалка стояла на подоконнике, а фикус — рядом, на подставке для цветов У него были крупные, блестящие листья и крепкий, чуть корявый ствол. У неё - бархатистые зелёные подушечки и нежные сиреневые цветы, которые распускались каждый год, наполняя комнату тихой радостью.
Фикус любил её. Он любил смотреть, как утром лучи солнца подсвечивают её лепестки, и они становятся почти прозрачными. Он любил, когда она потягивалась после полива, стряхивая с себя капельки воды. Он знал, что она красивее всех цветов в этом мире, и был счастлив просто стоять рядом.
Фиалка смотрела не на него. Напротив подоконника стояло трюмо с большим зеркалом. И фиалка подолгу любовалась собой - наклонялась, укладывала листочки, рассматривала каждый свой лепесток. Она была горда и кокетлива. Ей казалось, что все смотрят только на нее.
Иногда, когда ветерок шевелил ветки фикуса, он случайно касался фиалки. Она вздрагивала, морщила листья и шипела:
— Опять ты! Вечно лезешь! Только и знаешь, что мешать. Загораживаешь меня от других цветов, они и не видят, какая я прекрасная!
Фикус молчал. Он не мог на неё обижаться. Даже когда её слова были колючи, как сухая хвоя, он чувствовал тепло оттого, что она рядом. В такие мгновения его листья становились ярче, ствол - крепче. Хозяин однажды заметил это и сказал жене:
- Знаешь, кажется, наше удобрение для фикуса на редкость удачное. Посмотри, как он разросся!
Но это было не удобрение. Это была любовь.
Однажды вечером случилась гроза. Ветер рвал занавески, хлопал незапертой форточкой, гнал по небу свинцовые тучи. Хозяин задержался на работе, никто не закрыл окно. И вдруг порыв ветра - такой силы, что горшок с фиалкой подбросило в воздух, ударило о стекло, а потом швырнуло обратно. Все её цветы облетели. Листья поломались. Она лежала в горшке сломанная, похожая на ненужный пучок травы.
Фикус видел всё. Он дрожал каждой веткой, но не мог пошевелиться. У него не было рук, чтобы подхватить, не было голоса, чтобы утешить. Он только смотрел и страдал.
А потом подумал: «Если она утром увидит себя в зеркале, если поймёт, что стала некрасивой, — она не переживёт. Она умрёт от горя». И он решил.
Изо всех сил, натужно, медленно, он начал гнуть свой ствол в сторону фиалки. Ветки скрипели, старый ствол трещал, но он ничего не чувствовал — только желание закрыть её от безжалостного зеркала. Он тянулся и тянулся, пока его верхушка не нависла над подоконником, заслоняя собой и фиалку, и зеркало, и весь свет. И в тот миг, когда он понял, что она спасена, раздался хруст. Ствол переломился.
Фикус упал, обрушив все свои ветки на подоконник, закрывая её собой, как щитом. От боли он потерял сознание.
Утром он услышал злой, капризный голос фиалки:
— Опять! Опять эта старая коряга! Мало того что загораживал меня раньше, теперь ещё и пень свой дурацкий уронил! Я и себя-то теперь не вижу! Старый урод!
Она не понимала. Она не знала, что случилось ночью, не помнила ветра, не чувствовала своих обломанных лепестков - она видела только зелёную стену из листьев фикуса и злилась.
Фикус слушал её и не обижался. Он лежал поломанный, почти мёртвый, и был счастлив - потому что она по-прежнему считала себя прекрасной. Потому что он спас её от правды.
Пришёл хозяин. Ахнул. Начал убирать опавшие листья, поломанные ветки. Фиалку он бережно перенёс с подоконника на полку напротив окна.
А старый фикус спасти не удалось. Его вынесли в коридор, поставили в угол. Он умирал тихо и не роптал. Никто не слышал его последнего вздоха.
Фиалка ожила. Отрастила новые листья, потом цветы и опять стала такой же красивой, как раньше. Она смотрела на себя в маленькое зеркальце, которое хозяйка забыла на полке, и улыбалась.
Она так и не узнала, что когда то не была красивой.
Тут нет морали, никогда не угадаешь какая любовь достанется тебе.