Глава 1. Мышиная логика
Через неделю после того странного вечера Андрей снова сидел в том же кресле. За окном моросил дождь, на столике дымились те же стаканы чая. Но что-то изменилось — в воздухе висело напряжение невысказанных вопросов.
— Иван Ильич, — начал Андрей осторожно, — я всю неделю думал о том, что ты тогда сказал. Про эксперимент.
— И к каким выводам пришёл?
— А к тому, что любая красивая идея в итоге превращается в попытку стать самой сильной мышкой в клетке.
Иван Ильич усмехнулся:
— Поясни.
— Ну вот мы с тобой философствуем про наблюдателей, про единство всех форм жизни, про общего «со». Звучит возвышенно. А потом я понял — это же тоже может быть просто брендом. Способом почувствовать себя особенным.
— И что в этом плохого?
— Да то, что это всё та же мышиная логика! — Андрей оживился. — Создаёшь красивую теорию, собираешь последователей, и вот ты уже альфа-мышь в своей нише. «Мы-то понимаем истинную природу реальности, а остальные в иллюзиях живут!»
Иван Ильич кивнул:
— Бег по кругу получается.
— Именно! Кто сильный, тот и делает что хочет, а всё остальное — суета. Даже самые глубокие прозрения становятся товаром на рынке смыслов.
— А что же тогда делать?
Андрей задумался, глядя в окно:
— Знаешь, я думал об этом. Получается, что те, кто влияет на события в клетке, сами могут быть мышами в клетке побольше. Экспериментатор Кэлхун управлял мышами, но сам был ограничен научной системой, грантами...
— Логично.
— Политики управляют народами, но рабы общественного мнения. Олигархи управляют капиталами, но не могут управлять собственной смертностью. И даже твой гипотетический экспериментатор над человечеством — может ли он повлиять на свою собственную природу?
— На что именно?
— На то, что заставляет его ставить эксперименты. На свои внутренние программы.
Иван Ильич медленно поставил стакан на стол:
— Интересный поворот. Получается, настоящая власть — не власть над другими, а власть над собой?
— Да, но она-то как раз самая недоступная! Можешь двигать армии, но не можешь остановить старение. Влияешь на цивилизации, но не можешь избавиться от собственных страхов.
— Все влиятельные — рабы своих влечений к влиянию, — задумчиво проговорил Иван Ильич.
— Точно! — Андрей хлопнул себя по колену. — Но тогда есть одна общность.
— Какая?
— Все это — разные формы жизни. От мыши до экспериментатора. Возможно, нас всех только это и объединяет. Плюс тот самый «со» — один на всех. А знания у каждого свои.
— Поясни про «со», — попросил Иван Ильич.
Андрей подался вперёд, голос его стал твёрже — он явно долго это обдумывал.
— Смотри. Есть слово «сознание». Со-знание. Не я придумал, но теперь понимаю буквально. Есть единый Банк Знаний — всё, что можно знать, весь опыт, который только возможен. А есть «со» — тот, кто этот опыт проживает. Один и тот же во всех. Мышь проживает свой опыт — и он записывается туда. Человек — свой. И умирая, каждый сбрасывает всё, что накопил, обратно в Банк. Как жёсткий диск, который отслужил своё.
— То есть рай или ад — это просто возврат данных?
— Не данных. Опыта. Жизненного опыта. Не важно, хорошего или плохого — ценно само переживание. Мышкин страх, человеческая радость, боль, влюблённость — всё это пишется. И в этом смысле сознание — это и есть со-знание: совместное знание того, кто переживает, и того, что пережито.
Иван Ильич задумался:
— Значит, весь спектакль многоуровневых реальностей, о котором мы говорили, — это один актёр в разных костюмах знания?
— Именно! Наблюдатель общий для всех. Само качество «быть осознающим» одинаковое везде. А способы понимания, модели реальности — это уже индивидуальные маски этого единого «со». У одного маска мыши, у другого — учёного, у третьего — политика. А за ними — одно и то же.
Иван Ильич покачал головой:
— Красиво, Андрей. Очень красиво. Но не кажется ли тебе, что мы опять создаём красивую упаковку? Теория про Банк Знаний... а чем докажешь?
Андрей замолчал, а потом рассмеялся:
— Чёрт! Опять наша песня хороша, начинай сначала! Любую, самую глубокую теорию можно упаковать в бренд и продавать. Будет лишь чьей-то смелой попыткой стать самой сильной мышкой.
— Мышиная логика непобедима, — согласился Иван Ильич. — Даже когда понимаешь её мышиность.
За окном дождь усилился. В комнате повисла тишина.
— Знаешь, — тихо сказал Андрей, — есть один момент, когда вся эта суета исчезает.
— Какой?
— Когда закрываешь глаза. Хоть беги, хоть лежи, хоть дерись, хоть убивай — хоть что хочешь делай, но всё это в миг пропадает, когда ты закрываешь глаза и соединяешься с «со». Становишься самим «со». Не с теорией о нём. С ним.
Иван Ильич кивнул:
— Все игры власти, философствования, попытки стать главной мышкой — суета, которая исчезает, когда внимание поворачивается внутрь.
— Да. Теория сознания хороша, но она слова. А когда закроешь глаза — никаких слов не остаётся. Только знание. Только просвет.
— А всё остальное?
— Беготня по клетке. Попытки понять устройство лабиринта, борьба за лучшее место у кормушки.
Андрей закрыл глаза и откинулся в кресле. Иван Ильич тоже прикрыл веки. В комнате стало очень тихо — только шум дождя за окном.
Через несколько минут Андрей открыл глаза:
— Забавно. Мышка может всю жизнь изучать устройство клетки и строить теории о создателе. А может просто закрыть глаза и обнаружить, что клетки никогда не было.
— Но и это тоже слова, — улыбнулся Иван Ильич.
— А когда закроешь глаза — никаких слов не остаётся.
Они сидели в тишине, слушая дождь. За окном медленно темнело.
— Иван Ильич?
— Да?
— А завтра мы снова будем мышками?
— Скорее всего. Но будем помнить, что клетка — это игра.
— И опять начнём искать выход?
— Возможно. Или создадим новую красивую теорию о том, почему выхода нет.
— Мышиная логика?
— Мышиная логика.
Андрей засмеялся:
— Хорошо хоть знаем об этом.
— Это уже что-то, — согласился Иван Ильич.
За окном прекратился дождь. В тишине вечера можно было расслышать биение сердец — два ритма, сливающихся в один.