Мы привыкли думать, что фамилия — это нечто само собой разумеющееся, данность, с которой человек появляется на свет. Ан нет. Для огромной массы людей, населявших территорию будущей Российской империи, это изобретение оказалось штукой привозной и довольно поздней. Даже многие крестьяне в центральных губерниях обходились без родовых прозваний чуть ли не до двадцатых годов прошлого века. Что уж говорить о народах, живших своей, особой жизнью на бескрайних просторах Сибири, Севера и Кавказа.
Кто не вписался в списки
Перепись 1897 года, по сути, первый более-менее системный учёт населения, показала удивительную вещь: примерно три четверти жителей империи не имели фамилий в современном понимании. Знать и купечество — да, обзавелись давно. Крепостные крестьяне — по большей части нет, используя «уличные прозвища», которые могли меняться хоть каждый год. Но если в Европейской России процесс хоть как-то шёл, то на окраинах царил архаичный, с точки зрения бюрократии, полный разнобой.
Всё изменилось в 1930-е годы. Советская власть, увлечённая идеей тотального учёта и контроля, запустила механизм паспортизации. «Окончательно фамилии у всех жителей нашей страны появились только в советскую эпоху — в 30-е годы XX века, когда была объявлена всеобщая паспортизация», — пишут историки. Вот тут-то и началось самое интересное. Вчерашний кочевник или охотник вдруг превращался в Иванова или Петрова, а его соплеменник, в силу щепетильности чиновника, — в «Коммунарова». Причём нередко фамилию «давали» просто по имени отца: Прокопий Прокопьев, а самого старшего в роду величали дедушкиным именем. Часто это было просто: «Василий, сын Прокопия, становился по фамилии Прокопьевым, а Фёдор по прозвищу Косой так и получал фамилию либо Косой, либо, в целях благозвучия, Косов».
Этот процесс коснулся и народов Крайнего Севера. Им было особенно непросто объяснить писарю, почему у них нет и не может быть фамилии. Коряки и чукчи, например, традиционно пользовались простой, одинарной системой именования, не зная ни фамилий, ни отчеств. Примерно так же жили нанайцы, у которых патронимы появились лишь к концу XIX века и были насильно введены уже при советской власти. Похожая история была у адыгейцев, спокойно обходившихся без отчеств и фамилий вплоть до тех самых 1930-х.
Когда фамилия становится чуждой
Интересно, что эта история не была линейной и гладкой. Кто-то сопротивлялся нововведениям, кто-то — нет. Например, калмыки, у которых веками существовала своя, сложная система обращений, абсолютно чуждая патронимам. А у бурят патронимы, как «продолжение имени», появились именно при большевиках, стремившихся всех подравнять под единый стандарт.
Поначалу чиновники даже не особенно вникали в тонкости. «Первое время над уточнениями особо не думали. Фамилии давались по роду деятельности: Кузнецов, Плотников, Шапошников и так далее» — по этому принципу среди народов Севера появилось множество Крамаровых (крамарь – лавочник), Козловых, Резниковых и прочих.
Были и экзотические случаи вроде цыган. У этой общины свои фамилии, причём некоторые из них — «Деметер», «Волков», «Шишков», «Шабашов», — весьма напоминают русские. Так что чужая культура постепенно дышала в спину паспортистам, видоизменяя процесс.
Революционная мода
В ряде национальных республик фамилии и вовсе «рождались» почти стихийно. Например, в Дагестане, где народы издавна пользовались сложной системой родовых имён, официальные фамилии и отчества стали появляться в связи с введением паспортов только в начале 30-х годов. Где-то они образовывались традиционными способами, но везде проходили через «фильтр» советской бюрократии.
Не избежали этой участи и горские народы Кавказа, в документах которых появлялись Вячеславы и Эдуарды наряду с Мадинами и Муратами. А в это же самое время в центральной России среди детдомовцев и прочего «непаспортизированного» населения мода на фамилии шла своим чередом. «Новые» фамилии были откровенно идеологическими: Авангардовы, Амперовы, Атеистовы, Дамировы («Даешь мировую революцию!»), Октябрьские….
Эти фамилии были такими же искусственными, но уже по-другому. И те, и те — продукт одной эпохи, когда государство отчаянно перекраивало жизнь человека, начиная с его имени.