В таверне «У Якоря» было шумно, но угол, где сидел Старина Барни, казался отдельным миром. Под потолком шипела газовая лампа, бросая тревожные тени на закопчённые стены. За окном шторм входил в силу: ветер выл, словно раненый зверь, и дождь хлестал по деревянным ставням. Где‑то в порту протяжно свистнул пароход — звук чужой, механический, напоминающий, что мир меняется.
Барни сидел не в одиночестве. Напротив него устроился Джим, молодой моряк, только недавно получивший право называть себя настоящим матросом. Однако многие всё равно ещё называли его "юнгой", по старой памяти. Гладкое лицо молодого человека удивительно контрастировало с лицом пожилого моряка, которое напоминало старую карту: столько же линий, сколько маршрутов он прошёл, и кожа, дублёная солнцем экватора и ледяным ветром мыса Горн. На лице Джима жизнь ещё не проложила ни одного маршрута. На лице Барни пройдённые маршруты уже начинали сходиться к последней пристани.
Барни медленно вращал в руках тяжёлую кружку — она была тёплой и чуть липкой от пролитого напитка — но пальцы его слегка дрожали, а в горле клокотал глухой кашель. Старый моряк уже почти допил свой ром, пора бы домой и на боковую — но он в отставке, на пенсии, время есть. Почему бы и не скоротать вечер в компании моряков?
Джим вертелся на табурете. Ему завтра к утренней зоре на барк «Кинг Мари» — старую, надёжную посудину, одну из последних, что ещё ходили под квадратами. Странное имя для корабля, и странные истории рассказывали о том, почему он зовётся именно так — но кому какое дело. Капитан позволил ему провести ночь на берегу, завтра весь день на борту, послезавтра в рейс — и Джим чувствовал тревогу. В кармане он нащупал обрывок верёвки, на котором совсем недавно пытался завязать беседочный узел, булинь. Узел снова получился таким, каким получался обычно, а значит — не таким, как нужно. Джим вспомнил как вечером почти вся команда “Кинг Мари”, вместе с капитаном, отправилась на берег, на борту оставались лишь вахтенные. Обязанностью Джима было нести капитанский сундук. А по прибытии на пристань он узнал, что не умеет вязать узлы.
Когда шлюпка поравнялась с причалом, Джим первым выпрыгнул на доски. Ему бросили швартовочный конец. Он подхватил трос, выбрал слабину и закрепил его на кнехте, завязав булинь. Потянул — держится крепко. Удовлетворенно кивнул и поспешил помочь товарищам в разгрузке шлюпки.
Но потом, когда он уже шагал вслед за капитаном, неся капитанский сундук, Джим оглянулся. И увидел, как старший матрос Шнайдер, глянув на кнехт, покачал головой. И начал перевязывать узел, завязанный Джимом.
Не было времени спрашивать, что не понравилось Шнайдеру — Джим ведь не мог бросить капитанский сундук. Он решил разобраться в этом вопросе позже. Но кажется, без совета опытного матроса это не получится.
— Не вертись, — хрипло бросил Барни, не поднимая глаз, и его слова вернули Джима из воспоминаний в настоящее. — Море суеты не любит. Вижу, хочешь спросить про ветер?
Джим замер, сцепив пальцы.
— Говорят, прямыми парусами против ветра не ходят. Только попутным. Я раньше на шлюпах плавал, там паруса косые, ими хоть куда поверни. А тут… — он кивнул в сторону окна. За окном был порт, где, несмотря на шторм, ещё можно было различить силуэты мачт на фоне тёмного неба. — Говорят, квадраты отмирают. Зачем мне эта наука?
Барни усмехнулся, и шрам на щеке дёрнулся. Он достал из кармана перочинный нож и чиркнул лезвием по липкой поверхности стола, оставляя глубокую царапину.
— Эй, Барни! Не порти мебель! — крикнул хозяин из‑за стойки, вытирая кружку полотенцем. Его усы недовольно дрогнули.
Старик лишь махнул рукой, не отвлекаясь.
— Отмирают… Может быть. Пароходы дымят, шлюпы режут ветер остро. — Он провёл ножом линию. Вокруг их столика стало тише: моряки за соседним столом притихли, а старый боцман Мик, сидевший у камина, даже приподнял седые брови. — У шлюпов и шхун паруса висят вдоль корпуса, они за ветер цепляются и тянут судно вперёд. Вот они и режут ветер будто ножом, им легко. А наши квадраты поперёк корпуса стоят и не тянут, а толкают. А куда встречный ветер толкать будет?
— Значит, надо повернуть? — уточнил Джим.
— Надо заставить ветер скользить вдоль полотна. — Барни очертил угол. — Реи крутят, не мачты. Мачты стоят крепко. А реи — балки горизонтальные — брасами поворачивают. Мы ставили их под углом. Воздух скользил по полотну, и парус тянул, будто живой. Понимаешь? Не сзади толкал, а тянул — вбок и вперёд. Не так, как у шлюпа, там, чтобы повернуть, достаточно верёвку дёрнуть. И пойдёт он прямо, как по ниточке. А на квадратах придётся лавировать, всех марсовых на реи загнать, трудом брать и терпением.
— И корабль не сносило в сторону? — Джим нахмурился.
— Сносило. Для того киль есть. — Барни постучал костяшкой пальца по столу, кашлянул и отхлебнул рома. — Крен — дело тонкое. Наклонишь в меру — киль снос держит, курс не теряешь. Перегнёшь — паруса сложатся, ветер из них выдуется, да и мачта затрещит. Тут чувство нужно, как у лошади в поводьях.
Хозяин таверны хмыкнул и бросил на Барни уважительный взгляд.
— Ладно, черт с ним, со столом, — пробурчал он себе под нос. И, громче:
— Эй, Барни! Не хочешь ещё капельку? За счёт заведения.
Ни Джим, ни Барни на его слова внимания не обратили, словно не услышали. Но хозяин всё равно сделал знак мальчишке, помогавшему обслуживать посетителей, знак следить, чтобы кружка старого моряка не пустела.
Джим в это время наклонился ближе, забыв про сквозняк из‑под двери.
— А как же «Конститьюшн»? Говорят, он вообще любым курсом ходил, и от любого корсара мог уйти. Хоть и странно это, военному кораблю от корсаров бегать.
— «Конститьюшн» — это история, — Барни хмыкнул. — История может много чему научить, но тебе-то завтра предстоит работа. А работа — это уже клипер «Катти Сарк»… Он не чудеса творил, просто его команда умела паруса ставить быстрее других. Пока другие думали, как повернуть реи, они уже шли следующим галсом.
— Но реи же тяжёлые! — воскликнул Джим. — Как успеть?
— Вот именно, — Барни даже поставил кружку на стол. Потёр освободившейся рукой плечо, словно разминал мышцы, затёкшие под тяжестью рея. Посмотрел на Джима строго. — Поэтому экипаж должен работать как один человек. Чтобы идти в бейдевинд на квадратном парусе, нужно реи на каждой мачте выставить под свой угол. Фок чуть иначе, грот чуть иначе. Кливера спереди добавляют, чтобы ветер не срывался. И всё это — пока палубу качает.
За окном ветер усилился, ставни жалобно заскрипели. Кто‑то в таверне громко рассмеялся, но сразу замолк, почувствовав взгляд старика. Кружка Барни опустела, тут же рядом появился мальчишка, помощник хозяина с кувшином в руках. Наполнил кружку моряка примерно на треть. И отошёл так же незаметно, как и подошёл.
— Был случай… — Старик задумался, глядя в янтарную жидкость. — Шли мы конвоем у берегов Африки. Ветер встречный, злой. Сели нам на хвост какие-то — работорговцы или контрабандисты, лёгкие, на косых парусах. Прям как в старые времена, когда в Гвинейском заливе ещё водились настоящие пираты, вроде Робертса. Они к ветру ближе стоят, чем мы. Казалось бы, конец. Я тогда на фор‑марсе стоял, руки до локтя в крови от брасов. Капитан наш не стал убегать по прямой. Он построил корабли в кильватер и заставил лавировать синхронно. Как один большой многомачтовый корабль. Вот те и запутались в наших манёврах, вышли из ветра и отстали. Не магия, Джим. Дисциплина.
Барни выпрямился, поморщился от боли в спине и посмотрел молодому матросу прямо в глаза.
— Ты завтра на «Кинг Мари»?
Джим кивнул.
— Марсовым на гроте. Впервые на квадратах.
— Тогда запомни. Парус — это не просто ткань. Это инструмент. Будешь дёргать шкоты без толку — он порвётся. Будешь бояться крена — не пойдёшь. И люди… — Старик тяжело вздохнул. — Если твои товарищи на реях не знают, какая верёвка за что отвечает, ты останешься в море один, даже если вокруг полно матросов.
Барни допил ром и поставил кружку на стол с глухим стуком. Он бросил на стол монету — хватило бы на две кружки.
— Ошибку море помнит. Удачу — нет. Не пытайся обмануть ветер, Джим. Договорись с ним.
Джим невольно сжал в кармане обрывок верёвки. Почувствовал, как корявый узел надавил на его ладонь.
Барни поднялся, накинул потрёпанный плащ. За окном шторм выл во всю глотку, дождь барабанил по ставням, требуя впустить его внутрь. Но в углу таверны «У Якоря» было тихо. Джим смотрел на глубокую царапину на столе, которая вела куда‑то вперёд, сквозь зигзаги, прочь от берега.
— Спасибо, Барни.
— Удачи, парень. И держи шкоты в руках.
Старик подошёл к двери, открыл её со скрипом, впустил порыв холодного ветра и вышел в ночь, оставив за собой запах соли и старого дерева. Дверь со стуком захлопнулась, отрезая шум ветра. Ветер метнулся по залу, качнул занавески на окнах. Тени и блики от газового света сдвинулись, и на миг извилистая царапина, оставленная ножом Барни, словно засветилась своим собственным светом. Джим наконец заказал себе эль, благо помощник хозяина таверны снова подошёл к столу, чтобы забрать пустую кружку Барни. Шторм за окном выл, но теперь юноша слушал его не со страхом, а как старый знакомый голос, который нужно просто понять. Джим вытащил руку с зажатым в ней обрывком верёвки из кармана, разжал кулак, посмотрел на неё, развязал и повторил узел — пальцы привычно сделали лишний перехлёст: так ведь должно быть прочнее, верно? Он потянул за концы… и замер.
Петля дрогнула, трос в месте перекрута натянулся неравномерно. Джим дёрнул сильнее — узел начал смещаться, петли перекосились. А когда он потянул под другим углом, ходовой конец вдруг выскользнул из конструкции.
Теперь всё стало ясно. Дополнительный перехлёст не усиливал узел, а наоборот, ослаблял его. В местах перекрута трос мог перетереться, а при резком рывке или изменении направления тяги узел просто развяжется. Джим вздохнул, развязал узел и начал заново — медленно, внимательно следя за каждым витком. Снова свистнул пароход в порту, но Джим его не услышал. Он был занят работой.
P.S. Сперва я собиралась одолжить у Алисы скакалку. Но потом верёвка всё же нашлась 🤭🤗
Алёна ©