Время показать закулисье воспоминаний.
Этим вечером кухонный абажур очерчивал софит на обеденном столе для главных звезд: двух пустых кружек из под чая и тарелки с печеньем.
Моя жена мыла посуду после ужина, а я уставился в тягучую темень с редкими фонарями за окном. Казалось, что идиллия должна выглядеть именно так, пока жена решила не рассказать мне о звонке.
— Андрюш, сегодня снова звонила твоя мама.
Я промолчал. Но всё тело напряглось. Когда поднимается тема моей матери, душу сводит словно судорогой.
— Я понимаю, что ты не любишь говорить о ней, но она рассказала, что записалась к новому кардиологу. Говорила, что боится. Хочет увидеть внуков, пока…
Она не договаривает. Я знаю этот приём. «Пока не поздно». Мама стала использовать его год назад. Сначала робко, потом всё настойчивее.
— И что ты ей сказала? — я старался звучать отстранённо.
— Сказала, что передам тебе. И что решение видеться ей с внуками не за мной. — Маша вытерла руки полотенцем с лошадками. — Андрей, я знаю лишь поверхностно, что между вами произошло. Не подумай, я не оправдываю её, но прошло двадцать пять лет. Ты все время отмалчиваешься, а верить только ее версии событий я не могу. Но какая бы она не была, она твоя мама. Она одна, болеет. И пора смириться с тем, что она уже появилась в нашей жизни. Дети спрашивают: «где бабушка, приедет ли она?» Вот что мне им отвечать?
— Правду?
— Какую именно? Ваша бабушка не приедет, потому что ваш папа не можем ее простить, ведь она чудовище оставившее собственного сына в детском доме? Как мы можем это объяснить нашим дошколятам?
Я не знал, что на это ответить.
— Я не прошу тебя прощать, — продолжает Маша. — Я хочу, чтобы мы думали о детях и не стали похожими на неё. Я вижу, что ты не отпустил эту боль, как она ест тебя изнутри. Вижу, как этот круг злобы и агрессии замыкается и держит нашу семью в странном состоянии. Может, пора хотя бы поговорить с ней? А лучше разобраться со старыми обидами и отпустить эту боль?
— Я пока не готов к этому разговору, прости, родная. — Я встал, поцеловал жену в макушку и ушёл в спальню. Сел на край кровати, подпёр голову руками. Она словно налилась свинцом. Я разглядывал фотографии на прикроватной тумбочке: наши с Машей и детьми, и отдельно — старенькое фото: маленький я и Вера Александровна. Сотрудница интерната. Лето, сад у нее в руках пирог, а на наших лицах широчайшие улыбки.
Я услышал, как скрипнула дверь, и матрас прогнулся под весом ещё одного тела. Маша присела рядом и положила ладонь мне на спину, тихонько похлопывая.
— Ты хочешь знать, почему я не могу её простить, — прохрипел я. — Ты много раз спрашивала, а я много раз уходил от подробностей. Но, видимо, пора прекратить прятать прошлое в кладовку. Я расскажу тебе всю историю.
Воспоминания накрыли меня лавиной, и я начал пересказывать их Маше.
*****
1-ое воспоминание. Мальчик, который верил в обещания
Когда мне было восемь лет. Мы жили в маленьком городе, в хрущёвке с облезлыми подъездами. Знаете, такие дома, где у каждого подъезда свой неповторимый, но неизменный запах. Мой подъезд пах кошками и жареной картошкой.
Моя мама всегда была красавицей. Светлые волосы, тонкие руки. Каждый день бабульки у подъезда говорили: «Ой Наташка — ну просто звезда наша». Мама часто и громко смеялась, но почему-то только на публике.
Дома же она в основном молчала, редко улыбалась. Часто и подолгу стояла у окна, глядя на серые улицы отсутствующим взглядом. Я уже потом понял: она не смотрела на прохожих, она смотрела куда-то сквозь замыленный вид из окна. В жизнь, где нет этих пахнущих подъездов, унылых улиц и меня.
Отец ушёл от нас, когда мне было около трёх лет. Я его совсем не помню. Разве что тяжёлую руку на моей макушке и запах машинного масла от его ладоней, когда он возвращался из гаража. Мама редко говорила о нём. Когда я подрос и спросил, где же он, она отмахнулась: «Мы ему не нужны, поэтому он бросил нас. Не спрашивай больше о нем». С того момента, эту тему мы не поднимали.
Однажды в нашей жизни появился дядя Гриша. Но он не разрешал мне себя так называть. Как сейчас помню его протянутую мозолистую ладонь и сухое «Григорий». Мне было восемь, я не знал, как на такое реагировать.
В какой-то момент я даже был счастлив. Мама снова начала смеяться у нас в доме. Григорий баловал её красивыми нарядами, а она кружилась в этих платьях перед нами. Они часто ходили в театры и кафе, на какие-то деловые встречи. Иногда туда брали и меня. А летом Григорий обещал отвезти нас на море.
Григорий не был злым отчимом. Нет. Он был равнодушным. Для восьмилетнего сорванца это не худший вариант. Но со временем мама тоже стала отдаляться от меня и порой казалась недосягаемой. Я был сыт, одет, но видел только спины своего семейства и пустые стулья на утренниках, которые я занимал для них.
Одной ночью мне не спалось. Я вертелся в постели, весь взмокший и раздражённый. Я встал и приоткрыл дверь, чтобы пойти на кухню за водой. Но остановился. Услышал тихий разговор. Его голос:
«Наташа, у нас свадьба через несколько месяцев. Мы не можем жить на две квартиры. Тебе пора решаться. Мое мнение не изменилось. В моём доме не будет чужого отродья. Так что выбирай».
«Отродье» - я не знал, что означает это слово. Но четко запомнил звук — твёрдое, отчеканенное «р», как гравий, который пересыпают в ведре. Мне почему-то сразу показалось, что это слово плохое.
Но хуже всего: я не услышал ее ответа. Я ждал и ждал. Казалось, вот-вот мама разразится негодованием. Стоял минуту, две, три — целую вечность. Но ответа не было.
Тогда я еще не знал, что это и был ответ. Только не Григорию, а мне. В тот вечер, она сделала свой выбор.
*****
2-ое воспоминание. Воскресенье, которого не случилось
Через два дня должно было быть воскресенье, которого я очень долго ждал. Мама обещала: «Поедем в парк, на карусели» — в честь того, что я закончил четверть на пятёрки и начались летние каникулы. Я готовился. Выбрал рубашку — синюю, с корабликами, свою любимую. Даже сам почистил ботинки, чтобы они были похожи на лакированную обувь Григория.
В воскресенье утром она сказала: «Прости, у нас с Гришей появились планы. Их нельзя перенести. Лето длинное, сходим в другой раз».
Я как сейчас помню, что просто ответил: «Ладно». Потому что «в другой раз» — это не «нет». Это «потом». В тот день я пошёл гулять сам — с терпким осадком несбывшегося обещания. Меня часто отправляли погулять во дворе или в библиотеку, когда приезжал Григорий.
*****
3-е воспоминание. «Летний лагерь»
В разгаре июня мама пришла ко мне в комнату и с неподдельным, как мне тогда казалось, энтузиазмом объявила, что они с Григорием купили мне подарок — поездку в летний лагерь на целую смену, на три недели.
Она рассказывала, как там весело, что я найду новых друзей и у меня будет много приключений. Я слушал зачарованно, но потом погрустнел.
— Ты чего нос повесил, Андрей? — стукнула она пальцем по моему курносому носу.
— Там не будет тебя, мам. Как я познакомлю тебя с новыми друзьями? Как расскажу о приключениях?
— Нашёл из-за чего расстраиваться! — цокнула она. — Ты уже взрослый. Время пролетит быстро. Зато многому научишься. Будешь гулять по лесу, искать животных, научишься ориентированию. Сможешь найти еще больше сокровищ для меня. — Она присела на корточки. — Сможешь для меня найти что-нибудь? Мы потом вместе разберём.
Я расплылся в улыбке. Я любил искать для мамы сокровища: необычные цветы, красивые камушки из которых потом делал поделки, девчачьи безделушки, которые обменивал на значки у одноклассниц.
Я начал сборы, полный предвкушения. Сам собрал рюкзак: зубную щётку с зубным порошком, мыло, три футболки, джинсы, шорты, плавки, книжки из библиотеки, фонарик. И моего плюшевого медведя, с оторванным ухом. Я называл его «лапоухий».
Мама возразила с улыбкой: «Не бери, зачем тебе игрушка, ты уже большой, засмеют». Но я взял. Я всегда брал его с собой.
Утром следующего дня меня должны были отвезти в лагерь. Я встал раньше будильника. Носился по квартире, донимая маму: «А там большой лес? А будет ли там озеро? А есть ли у них телескоп?» Она отвечала сбивчиво и невпопад. Мы закончили завтрак как раз в то время, когда за мной приехала машина.
Мама вышла со мной во двор. Из машины вышла женщина в очках с папкой в руках. Почему-то у нее было очень раздраженное лицо. Мама помогла мне залезть в авто и отошла со строгой женщиной к подъезду. В салоне пахло дешёвым освежителем и чужим потом. Водитель косился на меня в зеркало заднего вида, но заговорить не решился. Я сидел на заднем сидении машины и наблюдал в окно за мамой и ее собеседницей.
Мама с женщиной о чём-то говорили. Та попросила подписи в папке. Я не знал тогда, что это было согласие на помещение в интернат — по сути, отказ от воспитания. Узнал много лет спустя из копии дела.
Мама кивала и подписывала бумажки. Это длилось недолго. Закончив, она поймала мой взгляд. Она стояла в ситцевом платье, одном из тех, что подарил Григорий, на нашем старом крыльце подъезда, курила. Сигарета дрожала в ее пальцах. В этот момент женщина в очках села в авто на переднее сидение и сказала шоферу, что можно ехать. Я неотрывно смотрел на маму. Махал ей рукой. Она помахала мне в ответ, затушила сигарету и зашла в подъезд. Выезжая из двора, я видел через окно лишь закрывающуюся тяжелую дверь нашего подъезда.
*****
4-ое воспоминание. Это был не лагерь
Машина въехала во двор. Серое двухэтажное здание, железные ворота, крашенные зелёной краской. Женщина повернулась ко мне:
— Андрей, мы приехали. Выходи, я покажу тебе всё здесь.
— Это и есть лагерь? Я думал, он будет в лесу. Мама говорила, что тут будет лес для спортивного ориентирования.
Водитель и женщина удивленно переглянулись и потом с чувством тяжелого осознания помотали головами.
— Дорогой, мама сказала тебе, что ты едешь в лагерь?
— Да. Летний лагерь с приключениями и спортивным ориентированием.
Женщина долго молчала.
— Пойдём, я всё расскажу.
Я вылез из машины, накинул рюкзак. Дальше мне показали общую комнату для мальчиков моего возраста, кухню и ванную комнату. Познакомили с воспитателями. А также провели на медосмотр. Там мне объяснили, что это не летний лагерь. Это мой новый дом.
В интернате пахло хлоркой, чем-то жареным в масле и чем-то кислым, как квашеная капуста. Спальня была большая — двадцать железных кроватей, тумбочки с номерами, на стене плакаты с какими-то лозунгами про любовь к родине.
Я сел на кровать и вдруг понял, что не чувствую ног. Вообще. Как будто их отрезали. Я трогал коленки — мои. А ощущения их нет.
В тот момент я замкнулся и еще долгое время не мог смириться с происходящим.
*****
5-ое воспоминание. Окно и личный календарь
Мой детский наивный мозг верил до последнего: мама вернется. Как только узнает, что вышла ошибка, сразу приедет. Я помнил обещание — это только на одну смену. Дальше школа, секции, свадьба мамы. Я не мог не вернуться.
Каждый день я на подоконнике в коридоре с видом на подъездную дорогу и считал мгновения в ожидании мамы.
Время здесь тянулось странно, поэтому я завел свой календарь. Рисовал засечки на стене за тумбочкой, где не увидели бы воспитатели.. Семь засечек — неделя. Четырнадцать — две.
Когда три недели отведенные на смену в «лагере» истекли, я начал искать оправдания.
На седьмую лишнюю засечку: «Мама занята, нужно немного подождать».
На десятую: «Наверное она заболела».
На четырнадцатую: «Скоро у нее свадьба, без меня там никак. Так что заберут».
Потом началась стадия торга.
Я заключил сделку с Богом: «Если мама заберет меня в течение семи дней, я никогда не буду врать». Не приехала. Я подумал: «Я неправильно заключал сделку». Я дал новое обещание: если мама заберет меня на следующей неделе, то я год не буду есть сладкого, нет, целых три! Тоже не сработало. Такие сделки я заключал каждую неделю до осени.
Помню свой первый день школьных занятий при интернате. В тот день я поставил последнюю засечку на стене и больше никогда не отодвигал тумбочку.
Но тогда, я все еще ждал. Я ждал еще 2569 дней, поглядывая на железные ворота и подъездную дорогу, прежде чем надежда окончательно покинула меня.
*****
6-ое воспоминание. Вера Александровна. Первый человек, который не ушел
Через месяца четыре с моего приезда в интернат в моей жизни появилась она.
Когда я в очередной раз сидел на подоконнике и мозолил подъездные ворота глазами, вдруг увидел пожилую женщину. Она возилась с клумбами у входа. Она увидела меня и помахала, подзывая к себе. Я не откликнулся. Сбежал, как будто меня застукали на месте преступления.
Я приходил на свой обозревательный пункт каждый день. И каждый день Вера Александровна ловила мой отчаянный взгляд на подъездную дорогу. Она часто пыталась со мной заговорить, но я всегда убегал.
Она работала в интернате то там, то тут. Часто видел ее в столовой на раздаче, приводящей клумбы в порядок, моющей полы на этаже.
В один день я обнаружил у своего окна кулек со свежими пирожками и записку: «Покушай, тебе нужны силы». Я огляделся и увидел только уходящую фигуру Веры Александровны.
Она первая сделала ко мне шаг. Шаг к долгой и верной дружбе.
Она крайне осторожно искала ко мне тропинки. Оставляла еду, когда видела, что я снова не обедал и сбегал куда-нибудь. Со временем мы заговорили. Она начала приносить мне книги. Мы стали много говорить. Это окно теперь не было таким печальным для меня. Хоть маму я там так и не увидел, зато я нашел там доброе лицо Веры Александровны. Со временем, она стала той самой бабушкой Верой.
*****
7-ое воспоминание. Очередной бесценный урок и оставленная книга
Через год в наш детский дом приехал Никита. Темноволосый, такой худой, что казалось, об его скулы можно порезаться. Костяшки у него всегда были разбиты. Его мать погибла, а отец запил после этого.
Он дрался со всеми в нашей группе. Честно сказать, я его безумно боялся и старался не попадаться ему на глаза. Но однажды, когда я влип в неприятности, именно Никита заступился за меня перед старшаками. Схватил швабру и заорал на них: «Кого бить?» У него был на удивление тонкий голос, совсем не свойственный его задиристому характеру. Но нам повезло, нас оставили в покое.
Так началась наша дружба. Вера Александровна приносила нам книги Жюля Верна, а я читал их нам с Никитой вслух, потому что читал он не очень хорошо и всегда злился, когда не успевал за мной.
Мы нашли друг в друге опору. Никита говорил: «Мы с тобой братья. Это навсегда, понимаешь?»
Но «навсегда» оказалось очень скоротечным. Через три года его забрала какая-то далекая родственница, кажется из Перми. Мы переписывались, потом письма перестали приходить. Сначала я злился, плакал в подушку, проклинал Никиту. А потом принял урок: «навсегда» не бывает. Только Вера Александровна из года в год была рядом со мной. Каждый раз с интересной книгой и свежими угощениями.
На выпуске Вера Александровна подарила мне ту самую книгу, с которой началась наша дружба. Это была книга «Двадцать тысяч лье под водой». Я хранил ее долго, но когда Веры Александровны не стало, я решил, что ее доброта должна жить дальше. Я вернул книгу в стены интерната. Но не просто так: я отдал ее маленькому мальчугану, который запал мне в душу при последнем визите туда. Он напомнил мне меня в детстве.
Я захотел, чтобы его вера в добро не погасла под тяжестью местных стен.
*****
8-ое воспоминание. Взрослая жизнь
Я вышел из интерната в семнадцать. Комната в общежитии, работа грузчиком, техникум, потом институт. Каждые выходные — к бабушке Вере, которая на удивление еще находила в себе силы подрабатывать в детском доме. Она старела, но трудилась на благо детей до последнего.
— А через какое-то время я встретил тебя. — я посмотрел на жену. — Ты снова научила меня доверять. Ты просто была рядом. В любую погоду и любое настроение. В моменты, когда у нас не было денег, и при первых победах. Я хотел тебе рассказать все сразу, но не хотел проживать это заново. Проще сказать, что ты не знал мать, чем то, что ты помнишь каждую черту ее точеного лица в момент лживого прощания, ее дрожащие пальцы с сигаретой, дурацкое ситцевое платье и то, что тебя променяли на лучшую жизнь.
Маша крепко обняла меня. Слезы текли по ее щекам. Она разделила эту боль со мной, буквально забрала кусок этого жженого чувства. Я гладил жену по волосам и продолжил свой рассказ:
— А потом она позвонила.
*****
9-ое воспоминание. Первый звонок через 15 лет
В первый раз она позвонила, когда Маша была беременна Сережей.
Я узнал голос сразу. Хотя она сказала только: «Андрей, это я».
Я растерялся и не положил трубку. А она рассказала мне о своей жизни.
Она говорила, что Григорий ушёл, что у меня есть сестра (она родила от него дочь). При разводе Григорий забрал у моей матери всё, в том числе и дочь. Настроил против нее. Теперь она осталась одна.
Говорила, что болеет. И хочет увидеть меня и мою жену.
Тогда я согласился на встречу.
Она приехала к нам. Постаревшая, седая, с пирожными из супермаркета. Стояла на пороге, не решаясь войти. Она была совсем не похожа на ту утонченную женщину, которую я помнил.
Я пригласил ее войти. Помог снять пальто — она долго пыталась его снять, путаясь в рукавах. Маша суетилась на кухне.
— Проходи, — сказал я. — Чай на столе.
В тот день я познакомил ее с Машей. Мы почти не говорили о моем прошлом. Видимо, она не решилась завести разговор при моей жене. Мы вели абстрактные беседы, она рассказала про свою жизнь. И про то, что все ее стремления не принесли ей счастья, по крайней мере такого, какое она искала.
Чай закончился, и я вышел проводить ее. Помог надеть пальто.
— Андрей, — окликнула она меня.
Я посмотрел на нее с немым вопросом.
— Сын, ты простил меня? — она даже не смотрела на меня в этот момент. Не решилась поднять взгляд.
— Нет.
Мой ответ был простым и естественным. Но ее он заставил содрогнуться. Она ушла, не сказав больше ни слова.
— После той встречи она звонит каждый месяц, — продолжал я свой рассказ жене. — Просится. Ты права, это трудно. И я понимаю, почему дети интересуются. Но я не могу заставить себя чувствовать то, чего нет. Она чужой для меня человек, и я не хочу, чтобы это менялось. Она сделала свой выбор много лет назад. А я потратил большую часть своей жизни на то, чтобы смириться с последствиями этого решения.
— Андрюш, прости меня, пожалуйста. Я не буду больше настаивать, — тихо проговорила Маша мне в плечо. — Прости меня.
— Тебе не за что извиняться, ты хотела как лучше.
Мы просидели в обнимку еще долгое время. Молча, переваривая мой поток воспоминаний. Нас отвлек шорох у входа в нашу спальню.
Мы оглянулись: в дверях сонный Сережа стоит в пижаме и потирает глаза.
— Мам, пап, я кушать хочу, — пролепетал сын, неловко переминаясь с ноги на ногу. Он редко просил что-то и всегда делал это очень неуверенно.
Маша уже упорхнула в сторону кухни, на ходу спрашивая, что хочет сын на перекус. А я подхватил Сережу на руки, и мы вместе направились на кухню.
*****
С момента моей исповеди жене прошел уже месяц. Мама пыталась наладить контакт через Машу и получить разрешение видеться с внуками, но Маша теперь была непреклонна. Все контакты с моей матерью были прекращены.
Однажды вечером, когда я почти отошел ко сну, я услышал плач Сони из радионяни. Жена хотела встать к ней, но я остановил ее.
— Спи, я посмотрю, — сказал я, поцеловав жену. На выходе из комнаты я захватил с собой пульверизатор.
Я застал дочь сидящей в кровати, поджав коленки. Лицо все красное и мокрое от слез. Я подлетел к ней.
— Что случилось, принцесса?
— Папа, там монстры под кроватью. — Ее часто мучали кошмары.
Я никогда не говорю ей просто, что там ничего нет или что это ее фантазия. У нас уже есть выверенный ритуал. Ее вера для меня закон.
Я поцеловал ее в лоб, уселся на пол и заглянул под кровать.
— При поверхностном осмотре, принцесса, монстры не найдены. Но у нас есть детектор монстров. Если они прячутся где-то, я сейчас их найду.
Я демонстративно достаю пульверизатор. Сначала обшариваю все закрома под кроватью рукой и потом тщательно все обрызгиваю. А позже заявляю:
— Я все проверил. И сам, и с детектором. Монстров здесь нет. Тут полностью безопасно. А теперь давай спать, пуговка.
Я все еще вижу, что она колеблется, но верит мне.
Я ложусь с ней рядом, обнимаю дочь. Она укладывается мне на плечо.
— Пап, а ты меня всегда защитишь от монстров?
— Всегда, пуговка, — отвечаю я, поглаживая ее длинные волосы.
— А если монстр будет большой или их будет много?
— Нет таких монстров, каких я бы не смог победить ради тебя.
— Ты обещаешь? — она подняла свои прекрасные серые глазки на меня.
— Обещаю.
Только после моего обещания она окончательно успокаивается и укладывается у меня в объятиях. Я глажу ее, пока она не начинает сопеть мне в плечо.
Я лежал еще немного, слушая ее дыхание. И думал: в своем детстве я боялся не монстров. Я боялся, что мама забыла мой адрес.
Но мои дети никогда не испытают страх быть обманутыми своим родителем. Я посвящу этому всю свою жизнь.
*****
Через какое-то время я вернулся в комнату. Маша сонно посмотрела на меня.
— Всё хорошо? — спрашивает она.
— Всё хорошо, — отвечаю я. — Соня монстров боялась. Я прогнал.
Маша улыбается.
— Ты очень хороший папа.
С этими словами она заворачивается плотнее в одеяло и спокойно засыпает.
А вот я потерял путь к Морфею. Я лежал и смотрел в потолок. В моей голове начали мелькать мысли: «А может, Катя изначально была права? Может, пришло время перестать жить в вечном страхе, что если я подпущу мать ближе к нам — она снова уйдет?» Я проворочался с разными сомнениями до самого утра. Но ничего не сделал.
Я еще не один раз проводил дискуссию сам с собой, что, возможно, стоит дать маме шанс. Пока не стало слишком поздно.
Но, видя глаза своих детей, которые знают, что обещания имеют вес, я боюсь пускать ее уже не в свою жизнь, а в их жизни.
Я вспомнил спящую Соню, потом посмотрел на жену. Достал телефон, нашёл мамин номер. Подумал секунду. И убрал телефон обратно. Не сегодня. Может, завтра. А может, никогда. Я ещё не решил. Но одно я знал точно: мои дети никогда не будут ждать у окна. Ни одного лишнего дня.