Чайник засвистел в самый неподходящий момент. Я как раз договаривала фразу, ту самую, после которой обычно уже нечего сказать.
– Это не твоё дело, Тамара Николаевна. Это наш с Сергеем бюджет.
Свекровь стояла в прихожей, в шерстяной кофте мышиного цвета, с пакетом груш в руке. Груши были крупные, желтоватые, явно с её дачи. Она открыла рот, чтобы что-то ответить, но я не дала.
– Правда. Не лезьте.
И закрыла дверь. Не хлопнула, а именно закрыла, тихо, до щелчка. Так, как закрывают, когда уже всё для себя решили.
В кухне свистел чайник.
Я выключила газ и села. Руки немного дрожали, но не от страха, а от того непонятного чувства, когда ты сделала что-то, чего давно хотела, и теперь не знаешь, гордиться или плакать. Месяц назад она впервые спросила: «А вы куда деньги-то деваете, Олюшка?» Я отшутилась. Через две недели было: «Сергей говорит, на ремонт копите, а сами в отпуск ездили». Я промолчала. Вчера, по телефону: «Ну ведь нельзя же так, дети, надо же думать о завтра». И вот сегодня она пришла «просто проведать», с грушами, и опять начала про какие-то наши проценты по карте.
Я сорвалась.
И, честно говоря, мне даже стало легче. Будто кто-то наконец открыл форточку в комнате, где целый год не проветривали.
Сергей пришёл в восемь. Снял ботинки, посмотрел на меня и сразу всё понял. У него такое лицо бывает, когда он видит счёт за коммуналку и прикидывает, дотянем ли до зарплаты.
– Что случилось?
– Твоя мама приходила.
Он сел напротив, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. На воротнике остался след от галстука, тонкая серая полоска.
– И?
– Я её попросила не лезть в наш бюджет.
– Как попросила?
Я помолчала. Потом честно сказала, как.
Сергей долго смотрел в стол. Не на меня, а именно в стол, в одну точку рядом с солонкой. Потом провёл ладонью по лицу, и я услышала, как шуршит щетина. Он не побрился утром, торопился.
– Ладно, – сказал он. – Поговорю с ней.
И больше ничего. Ни «зачем ты так», ни «она же мать», ни «извинись». Только это короткое «ладно», после которого мы оба легли спать молча, спиной друг к другу, и я долго слушала, как у соседей сверху кто-то ходит в тапках.
В пятницу утром позвонили из поликлиники. Не мне, а Сергею. Он взял трубку на кухне, я как раз наливала вторую чашку кофе. Услышала только: «Да… да, я сын… когда?.. понятно… хорошо, приедем».
Он положил телефон экраном вниз. Так делают, когда не хотят, чтобы ты видела номер.
– Маму в больницу кладут. В понедельник.
– Что с ней?
– Сердце.
Я поставила чашку. Кофе плеснулся на блюдце, я машинально вытерла салфеткой. Знаете, как бывает: вы делаете обычное движение, протираете лужицу, а в голове в это время прокручивается всё, что вы наговорили человеку за последние полгода.
– Давно?
– С весны. Она не хотела говорить. Не хотела беспокоить.
Мы поехали к ней в субботу. Она открыла дверь в той же кофте, мышиного цвета, как будто и не снимала. На столе стояли те самые груши, которые она тогда так и унесла обратно. Часть уже подгнила сбоку, и от них в кухне пахло сладко и чуть кисло, как пахнет в августе на старой даче.
– Чай будете?
Я кивнула. Сергей пошёл в комнату, искать какие-то документы для больницы. Мы остались вдвоём. Тамара Николаевна разливала чай и не смотрела на меня. Я тоже не смотрела. Только видела её руки, тонкие, в коричневых пятнышках, с чуть припухшими суставчиками.
– Тамара Николаевна, я…
– Не надо, Оль.
– Нет, надо. Я тогда…
– Я говорю, не надо.
Она поставила чайник на подставку. Подставка была пробковая, старая, ещё с тех времён, когда такие дарили в наборах с прихватками. И знаете, что она сделала? Она взяла мою руку. Просто положила свою сверху и слегка прижала. Ладонь у неё была сухая и тёплая, как нагретая на солнце ткань.
– Ты правильно сказала. Это ваш бюджет.
И больше ни слова.
Сергей вышел из комнаты с папкой. Сказал, что пора. Я пошла в прихожую одеваться, и тут случилось то, после чего я до сих пор не могу нормально на себя смотреть в зеркало.
В прихожей висела её осенняя кофта, не та, что на ней, а другая, с большими карманами. Я зачем-то, правда, сама не знаю зачем, сунула руку в карман. Может, искала ключи, которые она вечно теряла. Может, просто чтобы занять чем-то руку, потому что в тишине она тоже что-то делает, рука, ходит сама по себе.
В кармане лежала тетрадь. Школьная, в клеточку, с потрёпанной обложкой.
Я открыла её на ходу, уже понимая, что не надо.
На первой странице было написано её крупным неровным почерком: «На крышу Сергуше». Дальше шли столбики. Дата, сумма, дата, сумма. Январь, две тысячи. Февраль, две тысячи. Март пропущен, и сбоку приписка карандашом: «лекарства». Апрель, тысяча пятьсот. Май, две тысячи. Июнь, июль, август.
В самом низу страницы итог. Сорок одна тысяча двести.
И отдельно, другим цветом, синей пастой, помельче: «спросить у Оли, сколько не хватает. Аккуратно».
Я закрыла тетрадь. Положила обратно в карман, ровно туда, где лежала. Поправила кофту на вешалке, чтобы висела как висела. Вышла к Сергею. Он держал мне куртку.
В машине я молчала всю дорогу. Смотрела в окно, на серый дождь, на людей с зонтиками, на то, как капли ползут по стеклу странными зигзагами и догоняют друг друга, и одна всегда чуть быстрее другой.
– Ты чего? – спросил Сергей на светофоре.
– Ничего. Устала.
Дома я сразу пошла на кухню. Включила чайник. Он засвистел, и я снова, как тогда, услышала этот звук, тонкий и требовательный, как будто кто-то настойчиво просит обратить на него внимание, а вы всё откладываете, откладываете, потому что вам сейчас не до него.
Я выключила газ.
Села.
И долго сидела за столом, глядя на пустую пробковую подставку, которой у меня никогда не было.