Вступление на престол в 1730 г. курляндской герцогини, племянницы Петра Великого Анны Иоанновны, стало следствием ожесточенной борьбы за власть членов Верховного Тайного Совета созданного Екатериной I. По их задумке будущая императица Анна должна была стать послушной исполнительницей их воли. С этой целью они разработали «кондиции» - своеобразную клятву, которую должна была подписать Анна, только в этом случае ей предлагалось стать «матушкой народа». В случае отказа у «Верховников» имелась другая кандидатура. Поставленная в безвыходное положение Анна Иоанновна, дочь царя Ивана V, подписала «кондиции» и была венчана на царство. Однако проявив мужество она при поддержке гвардии, выражавшей интересы основной части дворянства, отвергла ограничения наложенные верховниками. Верховный тайный совет был распущен в 1731 году.
Уничтожив Верховный тайный совет, Анна Иоанновна создала в октябре 1731 г. Кабинет министров, сходный с Советом по функциям, но еще более узкий по составу. Первоначально в него вошли три сановника: А. И. Остерман, князь А. М. Черкасский и граф Г. И. Головкин. В 1735 г., после смерти Головкина, членом кабинета был избран П. И. Ягужинский, а еще позже, в 1738 г. – А. П. Волынский. Фактически Кабинетом министров руководил Остерман. Он сделал головокружительную карьеру в России, начав службу в 1708 г. переводчиком в Посольском приказе. Энергичный дипломат, Остерман проявил себя, как хитрый и даже коварный царедворец. При Екатерине I он всячески демонстрировал свою верность Меньшикову, при Петре II активно способствовал падению бывшего фаворита и возвышению Долгоруких, а при Анне Иоанновне преследовал уже самих Долгоруких. Он также отличался тем, что никогда не покровительствовал никому из своих друзей и не был алчным, не нажил больших богатств, хотя мог.
Кроме того, ведущие позиции в империи занимали генерал-фельдмаршал Б.К.Миних, который в 1730 г. занял пост президента Военной коллегии. Как и Остерман, Миних проявил осторожность и гибкость. Во время подготовки верховниками кондиций, занял выжидательную позицию, а после явного провала их планов, встал на сторону Анны Иоанновны. Опала фельдмаршалов М. М. Голицына и В. В. Долгорукого расчистила ему путь к самым высоким воинским постам и чинам. Императрица Анна Иоанновна назначила Миниха президентом Военной коллегии и генерал-фельдцейхмейстером (начальником всей артиллерии), дала ему чин генерал-фельдмаршала. В 1734 г. во время Войны за польское наследство Миних взял Данциг.
Фаворит императрицы Анны Иоанновны Эрнст Иоганн Бирон официально находился на придворной службе (он был обер-камергером), но при этом оказывал сильнейшее влияние на все государственные дела. Он был человеком низкого происхождения, но смог стать камер-юнкером при дворе Анны Иоанновны. Вскоре ловкий курляндец превратился в возлюбленного Анны. Вскоре после восшествия Анны Иоанновны на престол, Бирон был утвержден в дворянстве, а затем возведен в графское достоинство Священной Римской империи. В 1737 г. он получил титул герцога Курляндского и Семигальского. Никакими особенными качествами Бирон не отличался. При этом смог сохранить своё положение и безжалостно расправлялся с противниками. Кроме подозрительности, Бирон отличался большим тщеславием, тягой к казнокрадству, мотовством, и неоднократно участвовал в различных темных махинациях. Одним из сообщников Бирона был обер-гофмаршал Карл Рейнгольд Левенвольде, который пользовался также покровительством Остермана.
Анна Иоанновна оказалась мстительной правительницей, и начала своё правление с наказания своих реальных и мнимых противников. Правда по другому действовать она просто не могла, решившись на попытку захватить власть «Верховники» наверняка предприняли бы новую попытку, и с большой долей вероятности она оказалась бы успешной. Сначала императрица действовала весьма осторожно.
За февраль – март 1730 года сохранился проект указа царицы о начале публичного «исследования и рассмотрения» обстоятельств приглашения Анны на русский престол и ограничения ее власти. И отчасти это расследование было начато. Казалось бы, на волне общей поддержки дворян, избавившихся от олигархов, Анне представился хороший случай расправиться со своими утеснителями – бывшими верховниками.
Но, тем не менее, она не пошла на это до конца, затормозив начатое расследование, и поступила так вовсе не из гуманных соображений. Дело в том, что согласно проекту указа предусматривалось, что разбирательство и суд над верховниками осуществит собрание «разных главнейших чинов», которое затем рассмотрит проект изменения государственной системы, с тем чтобы не допустить в дальнейшем подобных «затеек». Готовая расправиться с верховниками, Анна, тем не менее, пойти на созыв такого собрания, конечно, не собиралась – не для этого она порвала кондиции. Поэтому, не дав хода проекту, Анна устремилась по вполне традиционному пути – «положения» опал на личности, точнее – на семьи вчерашних фаворитов.
Опала на Долгоруких была «положена» весной 1730 года в типичном для прошлых столетий стиле: репрессиям (без суда и следствия) были подвергнуты не конкретные виновники попытки ограничения власти императрицы (например, князь Иван Алексеевич, или князь Алексей Григорьевич, или Василий Лукич Долгорукие), а почти весь род Долгоруких. В этом хорошо видна традиция политических репрессий: ссылали или казнили не только опального вельможу, но и его братьев, весь род, на который обрушивался царский гнев и который тем самым сбрасывался вниз по ступеням местничества.
И Анна осталась верной этой традиции. «Фельдмаршал Долгорукий, – пишет французский поверенный Маньян в июле 1731 года, – не скрывает своего отчаяния при мысли о том, что он остается единственным представителем своего рода, который сохранил еще за собой доступ ко двору, и эта милость приобретена им тяжкою ценою унижений, которые он обязан за то терпеть со стороны графа Бирона».
В указе от 14 апреля 1730 года Долгорукие (в первую очередь князь Алексей и князь Иван) обвинялись в том, что «не берегли здоровья» Петра II (любопытно, что впоследствии Бирон тоже оказался виноват в том, что не берег здравия Анны Иоанновны, не препятствуя ее езде верхом), а также «отлучали Ея величество от доброго и честного обхождения», пытались женить юного царя на Екатерине Долгорукой, и, наконец, Долгоруких Анна обвиняла в заурядной краже «нашего скарба, состоящего в драгих вещах на несколько сот рублей». Князь Василий Лукич обвинялся в преступлениях, которые не раскрывались публично: «за многие его Нам и к государству Нашему бессовестные противные поступки». За это его отправили на Соловки, в ту тюрьму, где в 1729 году умерли отец и сын Толстые.
Вначале семья Алексея Долгорукого была выслана из подмосковного имения Горенки в дальнюю пензенскую вотчину – Селище. Не успели Долгорукие приехать в Селище, как их нагнал отряд солдат, который был послан императрицей, чтобы сопровождать опальных в Сибирь, на новое место ссылки – в Березов, где незадолго перед этим умерли А.Д.Меншиков и его дочь Мария. Долгорукие были поселены в том же доме, из которого были вывезены сын и дочь светлейшего – Александр и Александра. Потянулись долгие годы ссылки…
Примыкает к делу Долгоруких и дело фельдмаршала В.В.Долгорукого, недолго продержавшегося на плаву. По доносу его арестовали, и вскоре фельдмаршалу уже не пришлось унижаться перед фаворитом – его посадили надолго в тюрьму.
Дело фельдмаршала Долгорукого можно рассматривать в тесной связи не только с делом его родственников, но и с подобными делами других неугодных новой власти чиновников и военных. В ссылку отправился, как уже сказано выше, адмирал Сивере. В мае 1731 года арестовали известного сподвижника Петра Великого А.И.Румянцева. Причина ареста – «болтал много лишнего, даже про императрицу» (из сообщений саксонского дипломата Лефорта). Приговоренный Сенатом к смерти, Румянцев был помилован Анной и ссылку провел в своей дальней деревне, откуда через несколько лет его вызвали в Петербург, вернули чины и ордена, и он благополучно дослужился при Анне до генерал-аншефа. Как это часто бывает, пример не оказался «другим наука» – «поносные и непристойные» слова об Анне, Бироне и их окружении служили поводом для доносов, расследований, ссылок и казней. Впрочем, и раньше, и позже словесная невоздержанность становилась причиной многих бед для россиян.
Конечно, вряд ли Анна забыла нанесенную ей верховниками в 1730 году обиду – она только ждала удобного случая для расправы с ними. В 1736 году она сумела добраться до Дмитрия Михайловича Голицына, которому к этому времени было уже 69 лет. В первое пятилетие царствования Анны Иоанновны он – сенатор – изредка принимал участие в государственных делах, но потом подлинная (или притворная) болезнь все меньше и меньше позволяла ему выезжать из подмосковной вотчины Архангельское, где в окружении книг он коротал время. По-видимому, бывший глава верховников вел себя очень осторожно и не давал повода для гнева императрицы. Но в 1736 году в Кабинет министров из Сената поступило дело об имении, право на владение которым оспаривали вдова покойного молдавского господаря Димитрия Кантемира Настасья и ее пасынок – князь Константин Дмитриевич Кантемир, который приходился зятем Д.М.Голицыну.
Спор был давний и запутанный. Кабинет назначил для его разбора «Вышний суд», в который вошли Н.Ф.Головин, А.Б.Куракин, В.Ф.Салтыков, Д.А.Шепелев и А.П.Волынский. Трудно теперь сказать, кто из членов суда получил задание во что бы то ни стало «вшить» в дело К.Кантемира материалы против его тестя – Д.М.Голицына. Думаю, что и Салтыков, и Волынский могли с этим успешно справиться. Они взяли на вооружение старый, известный прием, который чуть позже был использован и в деле против самого Волынского, – из дворовых людей Кантемира к следствию был привлечен некто Перов, который начал писать доносы и на Константина Кантемира, и, самое главное, на его тестя. 13 декабря 1736 года был подписан указ о вызове Голицына на допрос. Он был болен, не мог самостоятельно передвигаться, оставить его, глубокого старца, в покое просил М.М.Голицын – младший брат покойного фельдмаршала Д.М.Голицына, бывший в это время в армии генерал-кригс-комиссаром. Но все было напрасно – за Голицыным явились гренадеры.
В доносе крестьянина И.Баженова на конюха князя Голицына А.Васильева передан рассказ дворовых опального вельможи о том, как был арестован старый князь: «Как у князя их печатали дом и запечатывали все сандуки, и он, на то не смотря ни на што, все печати обломал и вынул по две пары одежи и роздал всем людям своим, и о том караулныя доложили государыне, и государыня приказала с него снять кавалерию и шпагу, и присланы были к нему для снятия, и он им снять с себя не дал и, сняв с себя кавалерию и шпагу, выбросил в окно на улицу, и присланы были по него гренадеры, чтоб ево взять во дворец, и он им взять не дался ж, и говорил: «Меня и свои люди отнесут», и как ево люди взяли и, положа на скатерть, понесли во дворец, и сама государыня изволила глядеть из окна по поес (вспомним, как Анна торчала со скукой в окне) и говорила ему: «Принеси, князь Дмитрей Михайлович, вину, я тебя прощу», и он сказал: «Не слушаюсь я тебя, баба такая», а персону до Е. В. оборачивал все к стене и не глядел на нее, такой он сердитой человек».
Не исключено, что многое из этого придумано и додумано рассказчиками, но то, что князь Дмитрий не повинился, вел себя гордо и неуступчиво, позволяя себе на заседаниях начавшегося против него суда острые высказывания в адрес Анны, – факт несомненный. Он отражен в приговоре 8 января 1737 года, где, наряду с обвинениями в злоупотреблении служебным положением, Голицын осуждался как человек, проявивший «противности, коварства и безсовестныя вымышленыя поступки, а наипаче за вышеупомянутые противные и богомерзкие слова».
Суд приговорил Голицына «казнить смертию», а имение отписать в казну. Императрица казнь вельможи заменила тюрьмой. 9 января больного сенатора доставили в Шлиссельбург, откуда срочно вывезли другого узника – его коллегу по Совету – фельдмаршала В.В.Долгорукого, отправленного в казематы Ивангорода. Князь Дмитрий в Шлиссельбурге протянул только до 14 апреля 1737 года – он умер в каземате. Как и в деле Долгоруких, Анна нанесла удар по всему роду: упомянутый выше младший брат князя Дмитрия Михаил был сослан в Тавров, сын Алексей лишен чина действительного тайного советника и «написан в прапорщики в Кизляр». Вместе с ним отправилась в ссылку его жена Аграфена Васильевна – дочь одного из судей по делу Голицыных В.Ф.Салтыкова (можно представить, каковы были его чувства в это время, но своя голова все же дороже).
В Нарым был сослан и племянник князя Дмитрия – Петр Михайлович, который к этому времени был уже камергером. Его вина состояла в том, что он, еще до того, как князь Дмитрий от официальных лиц узнал о монаршем гневе, «поехал во дворец к государыни и до государыни не дошел, осмотрел во дворце на столе указы, что ево, князь Дмитрия Голицына, велено послать в ссылку, возвратился изо дворца и приехал к оному дяде своему и о том ему сказал». Иначе говоря, судьба Голицына и его семьи была решена задолго до приговора послушного воле императрицы суда, начавшего свою работу с земельного спора Кантемира. Расправа с Голицыными была такой тайной и поспешной, что освобожденного при императрице Елизавете Петровне князя Петра Голицина долго не могли разыскать в Сибири, так как указа о ссылке его в Нарым в Тайной канцелярии обнаружить не удалось.
Впрочем, те мучения, которые испытывали в Сибири сосланные туда Долгорукие, казались Анне недостаточными. В 1738 году она решила покончить с ними – началось новое дело Долгоруких. Да они и сами дали повод мстительной императрице. В Березове они жили недружно: споры, ссоры, взаимные обвинения были часты и происходили на глазах охраны и местных жителей. В 1731 году известие о происшествиях в семье Долгоруких дошло до Петербурга, и Анна распорядилась: «…сказать Долгоруким, чтоб они впредь от таких ссор и непристойных слов, конечно, воздерживались и жили смирно под опасением наижесточайшего содержания».
Однако князь Иван, ставший главой семьи после смерти матери в 1731 году и отца, князя Алексея, в 1734 году, жить смирно не хотел. Он бражничал с местным комендантом и горожанами. В Петербург пошли новые доносы на Ивана, позволявшего себе весьма «непристойные» речи об Анне и Елизавете. Особо усердствовал в доносах подьячий Тишин, мстивший Ивану за какие-то личные обиды. В 1738 году последовали первые кары – арест всех, кто в Березове общался со ссыльными, а режим для семьи Ивана был резко ужесточен. Наконец, Долгоруких вывезли в Тобольск, где начались допросы и где их ждала дыба в застенке. Показания, данные Иваном, были столь серьезны, что на основании их было решено начать большой сыск и для этого свезти всех Долгоруких в Шлиссельбург. В начале 1739 года в крепость на Неве были доставлены сам Иван и вся его мужская родня – участники знаменитых событий начала 1730 года.
Конечно, осуждать попавших в пыточный хомут дыбы мы не имеем морального права – физические страдания могут ломать самые сильные натуры, и никто из нас не знает, как бы он повел себя в сходной ситуации. Но все же, помня об этом, нельзя не отметить, что люди, оказавшись в одинаковых условиях пыточной камеры, ведут себя по-разному. Не осуждая Ивана Долгорукого, испытавшего ужас застенка и принявшего в конце мученическую смерть, нельзя не отметить, что его показания были для следователей наиболее информативными, он рассказал о событиях 1730 года гораздо больше того, что знали власти и о чем они даже не догадывались, а самое главное – он не взял вину только на себя, а выдал многих из своих близких родственников. Рассказанная им в деталях история сочинения подложного завещания Петра II стала основанием для свирепой расправы со всеми участниками, казалось бы, навсегда исчезнувшего в реке времени исторического эпизода. Особенно болезненно это отразилось на Сергее Григорьевиче Долгоруком.
В 1735 году тесть князя Сергея Долгорукого барон Шафиров сумел вытащить зятя и свою дочь Марфу Петровну из деревенской ссылки, в 1738 году князь Сергей – опытный дипломат – был помилован императрицей и даже назначен послом в Англию. Но ему не удалось увидеть берегов Британии – пока он собирался к отъезду, его племянник, князь Иван, дал на него показания, из которых следовало, что именно князь Сергей писал подложную духовную Петра II. Со смертью в начале марта 1739 года влиятельного Шафирова князь Сергей больше не имел защиты и был арестован. Начались допросы и пытки, которые тянулись до осени 1739 года. В конце октября созванное Анной «Генеральное собрание», состоявшее, как и суд над Голицыным, исключительно из русских вельмож, приговорило всех обвиняемых к смертной казни. 8 ноября 1739 года в Новгороде состоялась казнь: конец Ивана как главного преступника был ужасен – его колесовали. Иван и Сергей Григорьевичи, а также Василий Лукич были обезглавлены.
Драматична была судьба младших детей Алексея Долгорукого, оставленных в Тобольске до решения императрицы. Александр в тюрьме пытался покончить с собой, но был спасен, чтобы по выздоровлении подвергнуться свирепому наказанию: урезанию языка и битью кнутом с последующей ссылкой на Камчатку. Известно, что Бирон, придя к власти как регент, 23 октября 1740 года отменил экзекуцию над Александром, но к 28 октября, когда она свершилась, указ об этом до Тобольска дойти не успел. Два брата Александра – Николай и Алексей – были сосланы в Охотск, а сестры – «порушенная невеста» Екатерина, Елена и Анна – пострижены в дальние сибирские монастыри. Гордая Екатерина, привезенная в томский Алексеевский монастырь, сопротивлялась пострижению до последнего и была посажена в келью под «наикрепчайшим караулом». Только в начале 1742 года Долгорукие, по воле новой государыни Елизаветы Петровны, стали возвращаться из Сибири в столицу.
Расправа с Голицыными и Долгорукими, которых никто из дворян, памятуя 1730 год, особенно не любил, по-видимому, произвела тягостное впечатление на общество, хотя и здесь была не национальная, а политическая подоплека, жестокая месть императрицы, власти которой (как и власти Бирона) ссыльные Долгорукие никак не угрожали.