В конце ноября 1533 года великий князь Московский и государь всея Руси Василий III Иванович охотился под Волоколамском. Ему было пятьдесят четыре года, и ничто, казалось, не предвещало беды. Внезапно он почувствовал резкую боль в боку — настолько сильную, что пришлось прервать охоту и срочно возвращаться в столицу. Лекари, осмотрев государя, пришли в ужас: под кожей, в области бедра, появилось багровое пятно, которое быстро превращалось в гниющую рану. Современная медицина предположила бы абсцесс или даже сепсис, но в XVI веке диагноз звучал просто и страшно: «болячка смертная».
Умирая в Кремлевском дворце, этот человек лихорадочно диктовал завещание, пытаясь обезопасить трехлетнего наследника Ивана от алчных бояр и собственных братьев. Он прекрасно понимал, что после его смерти начнется борьба за власть, а младенца на троне просто уничтожат. В бреду он требовал от митрополита Даниила немедленно постричь его в монахи — последний отчаянный жест человека, прожившего жизнь, полную жестоких, но неизбежных решений. Однако брат Андрей Старицкий и боярин Воронцов буквально оттолкнули митрополита от умирающего. Даже в этом, последнем желании, ему было отказано.
Так, в ночь на 4 декабря 1533 года, ушел из жизни «последний собиратель земли Русской». Человек, который присоединил к Москве Псков и Смоленск, ликвидировал последние удельные княжества, построил Новодевичий монастырь и оставил после себя державу, простиравшуюся от Балтики до Урала. И при этом — фигура, которую отечественная история почти всегда упоминает скороговоркой, как бледную тень между двумя колоссами: великим отцом Иваном III и страшным сыном Иваном IV Грозным. Но почему? Что на самом деле скрывалось за образом «скромного продолжателя», и какую цену он заплатил за то, чтобы его сын мог называться царем?
Первая кровь: трон любой ценой
Когда 27 октября 1505 года скончался Иван III Великий, его сыну Василию было двадцать шесть лет. Но путь к трону для него вовсе не был прямым и безоблачным, как может показаться на первый взгляд. Вся первая половина правления Ивана III прошла под знаком жесточайшего династического кризиса, который едва не стоил Василию не только престола, но и жизни.
Дело в том, что от первого брака с Марией Тверской у Ивана III был сын Иван Молодой — законный наследник, которого все считали будущим государем. Но Иван Молодой неожиданно умер в 1490 году, оставив после себя сына Дмитрия. Возникла классическая для средневековой Руси ситуация: кому наследовать престол — сыну или внуку? Иван III, уже женатый вторым браком на византийской принцессе Софье Палеолог, долго колебался. Софья, разумеется, яростно продвигала своего сына Василия. В ответ придворная партия, поддерживавшая Дмитрия, обвинила Софью в колдовстве и заговоре. В 1497 году разразился страшный скандал: Василия и его мать арестовали, нескольких их сторонников казнили, а Дмитрия торжественно венчали на великое княжение.
Однако через несколько лет Иван III, по не до конца понятным историкам причинам, резко изменил решение. В 1502 году он приказал заковать собственного внука Дмитрия «в железа» и бросить в темницу, а Василия объявил наследником. Так будущий государь всея Руси получил первый и самый жестокий урок политической реальности: в борьбе за власть нет места родственным чувствам. Есть только победители и проигравшие, причем проигравшие обычно не выживают.
Поэтому, когда Иван III умер, первое, что сделал Василий, — приказал усилить охрану Дмитрия и ужесточить условия его содержания. Племянник, который формально все еще мог рассматриваться как альтернативный претендент на трон, был переведен в «палату тесну», где и скончался три года спустя. Никакой романтики, никакого благородства — только холодный расчет человека, который слишком хорошо помнил, чем едва не закончилась его собственная история. С этого момента у государя всея Руси не оставалось «законных» соперников. По крайней мере, так ему тогда казалось.
Смотрины, развод и проклятие бесплодной жены
Став великим князем, Василий III столкнулся с проблемой, которая будет преследовать его большую часть жизни: отсутствие наследника. В 1505 году, еще при жизни отца, он устроил первые в русской истории масштабные смотрины невест. Со всей страны свезли пятьсот девиц, из которых специальная боярская комиссия отобрала десять самых достойных. Выбор пал на Соломонию Сабурову, дочь незнатного, но верного боярина Юрия Сабурова. Казалось бы, идеальный политический брак: никаких опасных альянсов с могущественными боярскими кланами, жена из семьи верных слуг.
Но шли годы, а детей все не было. Двадцать лет — огромный срок даже по современным меркам, а в XVI веке это означало одно: династия Рюриковичей может прерваться. Ситуация усугублялась тем, что братья Василия — Юрий Дмитровский и Андрей Старицкий — уже открыто посматривали на великокняжеский трон. Особенно опасен был Юрий: он не скрывал своих амбиций и, по свидетельствам современников, вел себя вызывающе. Бездетность великого князя становилась не просто личной трагедией, а вопросом государственной безопасности.
В 1525 году Василий решился на шаг, который для православного государя был почти немыслим: развод. Церковные каноны допускали расторжение брака только в исключительных случаях, и бесплодие жены формально под этот перечень не подпадало. Но Василий нашел выход — точнее, ему помогли найти. Соломонию обвинили в колдовстве. Ее собственный брат дал показания, что великая княгиня держала при себе ворожею и прыскала заговоренной водой одежду мужа, пытаясь вернуть его любовь. Этого оказалось достаточно.
Соломонию насильно постригли в монахини и под стражей отправили в суздальский Покровский монастырь. Сохранилось свидетельство, что она яростно сопротивлялась постригу, топтала монашеское одеяние и проклинала мужа. Один из ближних советников Василия, Иван Шигона-Поджогин, ударил ее бичом, чтобы заставить смириться. Через несколько месяцев после пострига по Москве поползли слухи, что бывшая великая княгиня родила в монастыре сына, которого назвали Георгием. Историки до сих пор спорят, была ли это правда или искусно пущенная сплетня, но факт остается фактом: легенда о «сыне Соломонии» будет тревожить умы еще много десятилетий и даже столетий. Сам Василий, разумеется, никогда не признавал этого ребенка.
Митрополит Даниил, давший согласие на развод, успокоил совесть государя фразой, которая войдет в историю: «Беру твой грех на свою душу». И уже через два месяца после пострига Соломонии, 21 января 1526 года, Василий III обвенчался с Еленой Глинской — юной красавицей из литовского княжеского рода. Ей было около восемнадцати, ему — сорок семь. Ради молодой жены великий князь, всю жизнь носивший окладистую бороду по древнему русскому обычаю, сбрил ее начисто. Современники были шокированы: гладко выбритое лицо московского государя казалось им чем-то неприличным, почти еретическим. Но Василия это не волновало. Он был влюблен — настолько, насколько вообще мог быть влюблен человек, прошедший школу кремлевских интриг и заговоров.
И все же наследник не появлялся еще четыре долгих года. Великокняжеская чета постоянно ездила по монастырям, молилась, делала богатые вклады. Наконец, 25 августа 1530 года, во время страшной грозы, Елена родила сына, которого нарекли Иваном. Того самого Ивана, которого через семнадцать лет венчают на царство, а еще через несколько десятилетий назовут Грозным. Но пока что это был просто долгожданный младенец, чье появление на свет сопровождалось мрачными пророчествами. Говорили, что ребенок, рожденный от незаконного, по сути, брака, станет государем-мучителем. Говорили, что Соломония прокляла весь род Василия. Говорили разное. Но главное — наследник наконец появился, и это меняло всё.
Как пал вечевой Псков
Пока в Кремле решались династические вопросы, на северо-западных рубежах государства зрел другой узел, который Василию III предстояло разрубить одним решительным ударом. Псковская вечевая республика, некогда грозный форпост русских земель на ливонском порубежье, доживала последние дни.
Формально Псков все еще считался независимым, но на практике уже несколько десятилетий находился в орбите московского влияния. Город не мог самостоятельно обороняться от постоянных нападений Ливонского ордена и вынужден был опираться на московские войска. Присланный из Москвы наместник управлял всеми делами вместе с вечевым собранием, и это двоевластие создавало постоянное напряжение.
Василий III действовал по классической схеме, отработанной еще его отцом при взятии Новгорода. Сначала он заменил наместника, отправив в Псков князя Ивана Репню-Оболенского — человека, которого летописец охарактеризовал предельно лаконично: «и бысть той князь лют до людей». Репня-Оболенский начал судить и распоряжаться, не спрашивая вечевого собрания, а его люди разъехались по волостям и принялись притеснять и грабить жителей.
Расчет был прост: довести ситуацию до открытого конфликта, в котором великий князь выступит в роли верховного арбитра. Так и случилось. Псковское вече отправило челобитчиков в Новгород, где в тот момент находился Василий III с немалой военной силой. Государь всея Руси действовал молниеносно: выборные лица и челобитчики были немедленно взяты под стражу, а в Псков отправлен ультиматум — снять вечевой колокол, упразднить все выборные должности и принять двух московских наместников.
Псковичи, прекрасно помнившие, что случилось с Новгородом тридцатью годами ранее, подчинились. 13 января 1510 года вечевой колокол был сброшен на землю. Очевидец записал: «псковичи, на колокол смотря, плакати по своей старине и по своей воле». Колокол под надежной охраной отправили в Новгород к великому князю — как военный трофей и символ окончательного падения республики.
Через неделю в город прибыл сам Василий III в сопровождении войска и большой свиты. Целый месяц он занимался устройством нового владения Москвы. Триста наиболее богатых купеческих семейств — «лучших людей» — выселили из Пскова и расселили по подмосковным городам. На их место привезли триста купеческих семей из московских городов. Конфискованные вотчины раздали великокняжеским служилым людям. Коренных псковичей изгнали из Среднего города, где «запустело» полторы тысячи дворов, и поселили туда тысячу новгородских помещиков — людей, лично обязанных военной службой государю.
И все же, в отличие от отца, Василий III не тронул церковных имений. И, что еще важнее, дальнейшее экономическое развитие Пскова после присоединения к Москве оказалось вполне успешным. Безопасность границ с Ливонским орденом резко повысилась, торговля не пострадала, а вскоре и вовсе оживилась. Вхождение Псковской республики в состав централизованного Русского государства прошло без пролития крови — редкий случай для той эпохи, когда подобные вопросы обычно решались мечом и огнем.
Три похода на Смоленск: цена одной победы
Если присоединение Пскова было делом почти бескровным, то борьба за Смоленск растянулась на годы и потребовала колоссального напряжения всех сил государства. Смоленск, древний русский город, с начала XV века находился под властью Великого княжества Литовского. Через него шла прямая дорога на Москву, и пока эта крепость оставалась в чужих руках, западные рубежи государства были уязвимы.
Повод для войны нашелся быстро. В 1506 году умер бездетный великий князь литовский Александр Казимирович, женатый на сестре Василия III Елене Ивановне. Московский государь попытался использовать этот шанс, чтобы занять освободившийся престол, но литовская знать сделала выбор в пользу брата покойного — Сигизмунда, который был одновременно и польским королем. В январе 1507 года Сигизмунд I короновался, а уже в марте его посольство потребовало от Москвы вернуть Северские земли, отошедшие к ней по итогам предыдущей войны. Отказ означал войну.
Первый поход на Смоленск состоялся осенью 1512 года и закончился неудачей. Русское войско осадило крепость, но взять ее не смогло — не хватало тяжелой осадной артиллерии, а в тылу действовали конные отряды крымского хана, которого Сигизмунд предусмотрительно натравил на московские земли. Второй поход летом 1513 года тоже не принес успеха. Больше месяца длилась осада, сильный литовский гарнизон отразил все приступы. В ходе одного из ночных штурмов погибло две тысячи московских ратников. Шесть недель простояв под стенами, Василий приказал отступать.
Но великий князь был упрям. В феврале 1514 года он принял решение о третьем походе, и на этот раз подготовился основательно. Общая численность русской рати, по разным оценкам, составляла от 60 до 80 тысяч человек. Но главное — это артиллерия. Польские хронисты, явно преувеличивая, называли цифру в 300 орудий, но даже если их было вдвое или втрое меньше, это все равно была колоссальная огневая мощь. Тяжелые пушки, стрелявшие ядрами весом в несколько пудов, тащили на полозьях сотни «посошных людей». Для их провоза укрепляли мосты, строили новые, «исправляли» дороги.
29 июля 1514 года начался массированный обстрел смоленской крепости. Король Сигизмунд I до последнего надеялся на неприступность своей твердыни. Он писал: «Крепость мощна благодаря самой реке, болотам, а также благодаря человеческому искусству... окружена она рвом и столь высоким валом, что едва видны верхушки зданий». Но против «большого наряда» — тяжелой артиллерии — не устояли даже эти стены. То там, то здесь стали рушиться участки крепостной кладки. Чтобы осажденные не могли их восстанавливать, бреши день и ночь обстреливали русские «пищальники». В городе начались пожары.
Уже на второй день бомбардировки смоленский гарнизон выкинул белый флаг. Наместник Иван Сологуб и епископ Варсанофий явились в походный шатер Василия III просить перемирия хотя бы на день. Им было отказано. Обстрел возобновился. И тогда «мещане и черные люди» — простые горожане, не желавшие гибнуть под ядрами, — заставили начальников гарнизона согласиться на безоговорочную сдачу. 31 июля 1514 года литовский гарнизон капитулировал.
Василий III проявил неожиданное для той эпохи великодушие. Шляхтичам и жолнерам, не желавшим переходить на московскую службу, разрешили уйти. Тем, кто согласился служить новому государю, выдали по два рубля и по куску английского сукна в качестве жалованья, сохранив за ними прежние поместья. Городу позволили управляться «по старине», а его население освободили от некоторых государственных налогов. Казалось, присоединение Смоленска прошло идеально.
Но история редко бывает такой простой. Вскоре в городе раскрыли заговор в пользу короля Сигизмунда. Его участников — смоленских бояр — повесили на той самой крепостной стене, которую они, возможно, совсем недавно защищали от московских ядер. Епископа Варсанофия взяли под стражу. Льготная грамота, выданная городу, утратила силу. Смоленскую знать лишили вотчин и вместе с семьями переселили в московские уезды, раздав их земли верным государевым служилым людям. Такова была цена, которую пришлось заплатить за то, чтобы древний русский город окончательно стал частью единого государства.
В память о взятии Смоленска Василий III в 1524 году основал Новодевичий монастырь — тот самый, который через два столетия станет свидетелем драматических событий правления царевны Софьи. А в 1525 году иконостас нового монастыря украсила знаменитая икона Смоленской Богородицы — список с древней Одигитрии, хранившейся в смоленском храме, построенном еще Владимиром Мономахом в 1101 году.
Крымский прорыв: как хан едва не взял Москву
Пока основные силы русского войска были заняты на западных рубежах, на юге зрела катастрофа, которая едва не перечеркнула все достижения Василия III. Крымское ханство, долгое время считавшееся союзником Москвы в борьбе против Литвы, неожиданно превратилось в смертельного врага.
Причиной стал казанский вопрос. В декабре 1518 года умер казанский царь Мухаммед-Эмин, и Василий III посадил на его трон своего ставленника — царевича Шагилея из рода астраханских ханов. Это означало, что Казанское ханство становилось московским протекторатом. Для Крыма, претендовавшего на лидерство среди осколков Золотой Орды, это был прямой вызов. К тому же Шагилей оказался человеком злобным и бездарным, и уже весной 1521 года казанская знать прогнала его из столицы. Крымский хан Мухаммед-Гирей немедленно воспользовался ситуацией и посадил на казанский трон своего брата Сагиб-Гирея.
Московский посланник был ограблен и выслан из Казани, многие из его слуг перебиты. Московских купцов, торговавших в городе, ограбили «до нитки». Но это было только начало. Мухаммед-Гирей, собрав огромное конное войско и зная, что основные русские силы стоят далеко на западе, нанес внезапный удар. Его передовые отряды уничтожили сторожевую заставу на переправе через Оку и стремительно двинулись к Москве, обойдя великокняжеские полки, стоявшие в Серпухове.
Сам Василий III в этот момент находился в Волоколамске. Столица оказалась практически беззащитной — войск в ней почти не оставалось. Крымская конница продвигалась, сея страшные погромы и пожары. Множество людей бежало под защиту московских крепостных стен. Передовые отряды хана были уже в пятнадцати километрах от города, когда Мухаммед-Гирей неожиданно остановился. Причиной стало известие о подходе новгородских и псковских войск, спешивших на выручку столице, которая уже изготовилась к осаде.
Начались переговоры. Хану отправили богатые подарки — проверенный веками способ, который на ордынцев действовал порой лучше любых клятвенных обещаний. Из Москвы в ханскую ставку ушла грамота, в которой великий князь признавал себя данником Крыма и обещал выплачивать «дань и выход». Историки до сих пор спорят, подписывал ли Василий эту грамоту лично (московские государи тогда вообще не подписывали документы, заменяя подпись государственной печатью), но факт остается фактом: формально на несколько недель Русь снова стала ордынским данником.
12 августа Мухаммед-Гирей, захватив огромный полон, двинулся на Рязань. Но здесь его ждала неудача. Рязанский воевода Иван Хабар действовал решительно и умело. Горожане отбили все приступы, а когда хан попытался шантажировать Хабара той самой великокняжеской грамотой, требуя снабдить его войско продовольствием, воевода потребовал предъявить документ. Едва грамоту доставили в крепость, Хабар приказал открыть со стен города пушечный огонь по ханскому стану. Грамоту он, разумеется, не вернул. Вслед за этим крымская орда ушла в степи.
Унизительное «новое иго» продержалось всего несколько недель. Вскоре ногайские мурзы убили Мухаммед-Гирея, а когда его преемник потребовал от Москвы «выход» в сумме около 1800 рублей (по тем временам — колоссальные деньги; для сравнения, хороший боевой конь стоил рубль, а корова — примерно столько же), то получил решительный отказ. Но репутация Василия III пошатнулась, и он постарался переложить вину на воевод. Старший из тех, кто стоял в Серпухове, отправился в тюрьму.
Смерть «последнего собирателя»
Последние годы правления Василия III прошли относительно спокойно. С Литвой в 1523 году заключили перемирие на пять лет, потом продлили его еще на шесть, и еще на год. К Русскому государству отошли земли площадью около 23 тысяч квадратных километров с населением примерно в 100 тысяч человек — по тем временам цифра огромная. На южных рубежах построили крепость Васильсурск, перекрывшую прямой путь казанским набегам на Нижний Новгород. Торговля на Волге оживилась, великая река постепенно превращалась в безопасный судоходный путь.
Внутри государства Василий III железной рукой проводил политику, начатую отцом: ликвидацию удельной системы. Удельные княжества исчезали одно за другим. В 1513 году не стало Волоцкого удела, в 1518-м — Калужского, в 1521-м — Углицкого. Бездетный Василий фактически запретил вступать в брак своим братьям, чтобы в их уделах не появились наследники. К концу его правления на русских землях оставалось всего два формально независимых от Москвы удела — Дмитровский и Старицкий, и их судьба была уже предрешена.
Именно при Василии III сложился тот самый «общественный договор», который станет основой московского самодержавия на столетия вперед. Суть его была проста: государственная казна предоставляет дворянину землю — поместье, необходимое для несения военной службы, а дворянин взамен обязуется служить великому князю верой и правдой. Фонд поместных земель стремительно рос за счет конфискованных вотчин опальных бояр и присоединенных территорий. Так формировалось новое служилое сословие — опора трона, лично преданная государю и полностью от него зависимая.
Имперский посол Сигизмунд фон Герберштейн, посетивший Москву в 1517 году, оставил в своих «Записках о Московии» уничтожающую, но точную характеристику существовавших порядков. По его словам, Василий III своей властью над подданными превосходил всех европейских государей, а подданных угнетал жестоким рабством. У князей и бояр он отобрал крепости, лишив их последних остатков независимости. Европейцу это казалось варварством. Но для самого Русского государства это был единственный способ выжить и окрепнуть в окружении враждебных соседей.
В октябре 1533 года Елена Глинская родила второго сына — Юрия. Позднее выяснится, что ребенок родился неполноценным: «не смыслен и прост и на все добро не строен». Но пока что это было просто радостное событие, укрепившее династию. А через несколько недель, во время охоты под Волоколамском, у великого князя открылся тот самый смертельный недуг, с которого мы начали этот рассказ.
Умирая, Василий III собрал вокруг себя ближних людей и держал с ними совет о том, «како строиться царству после него». Он прекрасно понимал, что оставляет престол трехлетнему ребенку, и пытался создать опекунский совет, который защитил бы вдову и наследника от боярских интриг. В этот совет вошли и верный Михаил Захарьин, и неукротимый князь Михаил Глинский, и братья Шуйские. Уже сам этот состав предвещал будущую грызню за власть — и она, разумеется, не заставила себя ждать.
В ночь с 3 на 4 декабря 1533 года Василий III Иванович скончался. Он прожил пятьдесят четыре года и правил двадцать восемь лет. За эти годы он присоединил к Москве Псков и Смоленск, ликвидировал последние удельные княжества, построил Новодевичий монастырь, отразил несколько крупных вторжений и оставил после себя державу, которую его сын через полтора десятилетия превратит в царство.
Почему же он остался в тени? Возможно, дело в том, что Василий III был «техническим» правителем — тем, кто завершает начатое предшественниками и готовит почву для преемников. Он не свергал ордынское иго, как его отец, и не венчался на царство, как его сын. Он просто делал черновую, незаметную, но абсолютно необходимую работу по строительству государства. И делал ее, надо признать, весьма эффективно.
Как говорил о нем историк Дмитрий Володихин, Василий III «свел тяжелую шахматную партию большой политики Москвы не к ничьей и не к поражению, а к победе». Может быть, это и есть лучшая эпитафия для государя, всю жизнь проведшего в тени более ярких фигур — но без которого эти фигуры никогда не стали бы теми, кем они стали.
А что думаете вы: заслуживает ли Василий III того, чтобы его помнили наравне с Иваном Великим и Иваном Грозным? Или его скромная, но методичная работа по «собиранию земель» — удел второстепенных фигур истории, которым суждено навсегда остаться в тени?