Иван Тургенев провел за границей почти два десятилетия последнего периода жизни — «на краю чужого гнезда», как он сам это называл. В сущности, отъезд был связан с его давней привязанностью к Полине Виардо — именно так эту историю обычно трактуют биографы.
Но была и другая причина: Тургеневу становилось все теснее в условиях российской цензуры и настороженного отношения властей к его взглядам. Тексты писателя проходили особенно строгую проверку, публикации осложнялись, а сам он оказывался в положении человека, которому проще говорить и печататься из-за границы. Такое отношение властей к Тургеневу складывалось постепенно, но поворотным моментом, пожалуй, стал 1852-й — год смерти Николая Гоголя.
Иван Сергеевич был знаком с ним и считал его дар исключительным. «Нет русского, сердце которое не обливалось бы кровью в эту минуту. — писал он Полине Виардо. — Для нас он был более чем только писатель: он раскрыл нам нас самих». Но вместе со скорбью в этих строках звучало и недоумение с раздражением: «Вообразите: здешняя цензура уже запрещает упоминать его имя!!!»
Это было действительно так. Петербургский цензурный комитет разослал издателям распоряжение не упоминать имя Гоголя в печати. Тургенева это возмутило не меньше самой утраты: смерть писателя, которого он считал великим, в столичной литературной среде словно не произошла — ни откликов, ни публичного слова.
Тогда Тургенев написал некролог. В нем не было ни грамма крамолы — по сути, текст представлял собой эмоциональное прощание и панегирик великому писателю, который «своим именем означил эпоху в истории нашей литературы». Иван Сергеевич отослал статью в «Петербургские ведомости» и принялся ждать. Прошли сутки, вторые, а некролог так и не выходил. Издатель при встрече прямо заявил Тургеневу: «Имя Гоголя не велено упоминать».
Возмущенный писатель обратился к московским друзьям с просьбой попытаться напечатать статью в Москве. Им это удалось, и 25 марта некролог под заглавием «Письмо из Петербурга» вышел в газете «Московские ведомости».
Такой факт не мог пройти мимо столичных чиновников. Шеф жандармов представил Николаю I доклад, в котором описывал обстоятельства появления статьи и ставил в вину Тургеневу, что он «отзывался о Гоголе в выражениях чрез меру пышных». В качестве наказания граф Орлов предлагал пригласить Тургенева в III Отделение и сделать ему «должное внушение». Однако император распорядился иначе, и на докладе шефа жандармов появилась резолюция: «Полагаю этого мало, а за явное ослушание посадить его на месяц под арест и выслать на жительство на родину, под присмотр…»
Тургенева арестовали 28 апреля 1852 года. Его не допрашивали, не вели никаких протоколов, а просто посадили на «съезжую» — так в то время называли арестный дом при полицейском участке.
Образованный Петербург был взволнован этим безобразным событием, и весь литературный цвет столицы устремился к участку на Адмиралтейской, чтобы выразить свое искреннее сочувствие автору «Записок охотника». Тогда на посещение наложили запрет.
Арест Тургенева мало напоминал то, что обычно вкладывают в это слово. Его не запирали в комнате: писатель мог свободно гулять — правда, лишь в пределах двора. Ему разрешали читать любую литературу и писать, чем он, разумеется, воспользовался. Сначала от скуки Тургенев взялся за изучение польского языка, но довольно быстро переключился на творчество. Именно за этот месяц из-под его пера вышло произведение, которое потом станет самым узнаваемым для школьников нескольких поколений, — рассказ «Муму».
По истечении месяца ареста Тургенева выслали из столицы в его родовое имение Спасское-Лутовиново Орловской губернии «под надзор местной полиции». Ссылка продлилась полтора года. Писателю было запрещено покидать пределы губернии и въезжать в столицы. Лишь в конце 1853 года благодаря хлопотам влиятельных друзей и просьбам наследника престола (будущего Александра II), ограничения смягчили. Тургеневу разрешили сначала выезжать в Орел, а затем и вернуться в Петербург.