Я ходил за весной и не думал о темных оврагах,
Что усталым туманом окутывал март.
Насмотрелся я на эти овраги — хватит.
Решил пойти за весной. Настоящей. Всамделишной.
Чтоб пахло так, чтоб дух захватывало,
Чтоб зелено было и тепло от земли шло, как от печки.
Развернул я стопы свои с востока на запад,
А потом подумал и решил идти на север.
Дурак. Кто же ищет весну на севере?
Но усталая галка с ветки накаркала:
«Север, север, ищи ее там».
А галка — птица вредная, но врать не любит.
Я и поверил.
Шел дорогами темными, вьюжными.
Завалило меня снегом однажды — не на шутку.
Думал, всё, отходился.
Еле выполз, отряхнулся, в себя приходил у околицы —
То ли день один, то ли век.
Мужики местные самогоном отпаивали, спрашивали:
«Ты куда, дурень, наладился?»
Я им про весну, про галку.
Покрутили у виска, но дали хлеба на дорогу.
Добрые люди.
Поднялся я и снова пошел за весною.
Чем дальше шел, тем холоднее.
Вот удивительно — искать тепло в холоде.
Но мало мне, видать, знать дано,
Коли весна на севере поживает.
Галка же не соврет. Ну или почти не соврет.
Долго ли, коротко ли, дошел до дворца ледяного,
Остановился, шапку снял.
Неужто здесь весна наша проживает?
Зашел — пусто вокруг, только лед сияет, глаза режет,
Хоть плачь. Обошел все комнаты, в кладовку заглянул,
В погреб ледяной — везде пусто.
Только мышь одна сидит, зубами стучит от холода.
Спросил у нее про весну, а она только лапкой махнула:
мол, иди отсюда, не мешай замерзать.
Сел я тогда у лестницы и заплакал.
Горько заплакал, пригорько.
Нет здесь весны. Всё вымерло.
Только лед и блеск неистовый — глаза зажмуривать хочется.
Слезы льются, согнуло меня пополам, на лед повалило.
Решил: не пойду больше никуда.
Идти мне теперь некуда, раз весны не будет.
Буду тут лежать, пока в сосульку не превращусь.
Галке привет передайте, если вдруг встретите.
Наплакал я столько слез, что в теплой луже оказался.
Лежу, греюсь и понять не могу —
то ли это я растаял, то ли дворец протекает.
Вытер глаза, смотрю — полоской трава зеленая,
Тонкая, из-под льда тянется, к ногам ластится,
Щекочет пятки. И тепло от слез моих по земле пошло,
Волной разливается, пар поднимается.
Прожгли мои слезы лед до самой земли
теперь у меня под боком проталина размером с горницу.
Вдруг слышу — смех.
Тихий такой, будто ручей зазвенел по камушкам.
Поднял голову, а на лестнице ледяной девушка сидит,
Ноги свесила, болтает ими, льдинки с потолка сшибает.
Волосы русые, по плечам разметались,
В волосах — почки ивовые, сережки ольховые.
Глаза черные, как угольки, и веселые-веселые.
Смотрит на меня, улыбается.
— Что ж ты плачешь, — говорит, — глупый?
Я за тобой давно иду. Еще от самой околицы.
Ты на север — и я на север. Ты в пургу — и я за тобой.
Думала, приведешь меня к людям по-человечески,
А ты сел посреди дворца и ревешь. Вставай давай.
— Куда идти-то? — говорю я ей, носом шмыгаю.
— Везде холод и снег. Галка эта на север послала,
А здесь только лед и мышь. Мышь, между прочим,
Тоже на тебя жалуется. Говорит, весна в этом году отменилась,
Зима будет вечная.
Рассмеялась она, спрыгнула вниз,
За руку меня схватила. А рука такая теплая,
Будто она только что у печки стояла.
Я враз согрелся, даже шапку снял.
— Галка, — говорит, — может, и не в себе маленько,
Да только зима на севере крепче всего спит.
Кто ж ее разбудит, если не такие дураки, как ты?
Пока ты шел, ты землю ногами топтал — тепло вбивал.
Слезами полил — растопил, напоил.
Вон, мышь уже из норы высунулась и зубами не стучит.
А мышь зря стучать не станет. Пойдем теперь к людям.
Надоело мне в ледяных палатах сидеть,
Замерзла вся. Я девушка южная, мне тепло подавай.
Вышли мы из дворца, я оглянулся —
А дворец-то тает! Стены паром исходят,
С крыши капель, по полу ручьи побежали,
Колонны ледяные подтаивают и криво стоят,
Будто мужики после баньки.
Идем назад, а дорога уже не та.
Где я в сугробы проваливался — там ручьи звенят,
Вода мутная, быстрая, щепки несет.
Где ветер валил с ног — там верба распустилась,
Желтая, пушистая, на солнце светится,
Ветками машет, будто прохожих приветствует.
Вышли мы скоро к околице.
А там народу — видимо-невидимо.
Все на улицу высыпали, на завалинках сидят,
Кто с гармошкой, кто с балалайкой, кто просто так
Семечки лузгает да на небо поглядывает.
Увидали нас — загомонили, зашумели,
Гармошка заливается, балалайка бренчит:
— Гляньте, Весна идет! Весна!
А с ней тот дурень, что на север ходил!
Нашелся все-таки, дурень!
Отпустил я тогда ее руку.
— Иди, — говорю. — Вон сколько народу тебя ждет.
Без меня управятся. А я пойду, прилягу.
Ноги гудят после такой дороги.
И вообще, нервы ни к черту.
А она обернулась, пальцем моего лба коснулась,
Того места, где мороз сильнее всего прихватил.
— Ты со мной оставайся, — говорит. — Находился ты за мной.
Теперь будем неразлучны. Ты меня нашел, я тебя согрела.
Квиты. Пошли чай пить. У тебя чай-то есть?
А то я с самого марта не заваривала, соскучилась.
Пошла она по улице, по мокрой земле,
А из-под ног трава так и прет, в разные стороны разбегается,
Солнце из-за туч выглядывает, щурится,
Пахнет так, что дышать сладко и голова кругом.
А я иду за ней следом,
И уже не помню ничего —
Ни оврагов темных, ни вьюг, ни дворца ледяного,
Ни мыши той замерзшей, ни галки полоумной.
Помню только, как в луже от слез своих сидел,
Как руку теплую в ледяном дворце нашел,
И как весна теперь со мной рядом топает,
Ветками ивовыми размахивает,
И напевает что-то про дураков,
Которым иногда все-таки везет.