Внучка нашла её тетрадь в 1989 году, когда разбирала вещи на даче в Токсово. Тонкая клеёнчатая обложка, восемьдесят страниц, исписанных карандашом мелким аккуратным почерком. Первая запись датирована 8 сентября 1941 года. Последняя обрывается 14 апреля 1942-го. Дневник вела Елизавета Петровна, 44 года, врач-терапевт городской больницы на Васильевском острове. Фамилию по просьбе семьи опускаю.
Я листал эту тетрадь в читальном зале и ловил себя на странном чувстве. Будто эта женщина говорит со мной через восемь десятилетий. Без пафоса. Без жалоб. Просто констатирует.
До войны она проработала в той же больнице двадцать лет. Муж, инженер судостроительного завода, ушёл на фронт в июле. Сын, девятнадцатилетний студент-медик, тоже на фронте. Дочь Маша, шестнадцати лет, осталась с матерью в коммунальной квартире на 7-й линии. Соседи позже вспоминали Елизавету Петровну сдержанной. Любила Чехова, умела штопать чулки до состояния новых, варила варенье из ранеток. На фотографии 1939 года у неё короткая стрижка, очки в тонкой оправе, очень спокойный взгляд.
8 сентября немцы взяли Шлиссельбург. Город оказался в кольце. В тот же вечер она открыла тетрадь.
– 8 сентября 1941. Говорят, дорога на Москву перерезана. В больнице с утра нет света. К вечеру привезли семерых с Бадаевских складов, обгорели сильно. Двое умерли при мне.
В сентябре в больнице ещё держались. Хлеб выдавали по 600 граммов служащим, морфий был, бинтов хватало. Запись от 20 сентября:
– Пришла домой и не нашла Маши. Час сидела на лестнице. Потом она пришла. Стояла в очереди за крупой. Восемь часов на ногах. Её знобит.
Потом нормы хлеба начали падать. С 1 октября норма иждивенца упала до 400 граммов. С 13 ноября до 300. А с 20 ноября она составила те самые 125 граммов, которые сегодня знает весь мир. И именно с этой даты записи в дневнике становятся короче и суше. Она пишет так, словно бережёт силы даже на буквы.
– 22 ноября. Привезли мужчину с улицы. Возраст определить сложно. Истощение крайней степени. Умер через двадцать минут. В кармане шинели нашли карточку. Студент Горного института, 1922 года рождения. Девятнадцать лет.
В тот же день она впервые написала о голоде в своей семье. Маша упала в обморок на кухне. Соседка по коммуналке отдала им четверть буханки в долг.
– 28 ноября. Маша лежит уже третий день. Не вставала. Я её мою тёплой водой, грею кирпичи у буржуйки и кладу под одеяло. Греет хорошо. Руки у меня от воды трескаются, как осенние листья.
Декабрь оказался самым страшным. Морозы доходили до минус тридцати. Электричество отключали почти повсюду. Лопались трубы. В больнице больные лежали в пальто и шапках, палаты не отапливались. Умирали по десять-пятнадцать человек на отделение за сутки.
– 12 декабря. Шла на работу пешком, трамваев нет с 8-го. Идти час сорок. По дороге видела двоих умерших, лежали у подъезда. Подходить нельзя, на это нет ни сил, ни времени. Я больше не плачу. Я просто прошла мимо.
А вы замечали, какой обычной интонацией пишут блокадники о страшных вещах? Это не равнодушие. Это инструмент выживания. Если позволить себе чувствовать, не дойдёшь до больницы.
– 24 декабря. Получила известие о Володе. Не пишет с октября. Я не разрешаю себе думать. Если начну, не дойду до больницы. А мне завтра дежурство.
Январь стал для неё личной катастрофой. В больнице за один день она хоронила сразу нескольких коллег. Запись от 9 января написана почему-то синими чернилами, единственная во всей тетради. Чернила, видимо, удалось согреть.
– 9 января 1942. Хоронили Анну Сергеевну. Она была мне как старшая сестра, проработали вместе восемнадцать лет. Умерла на дежурстве, прямо в ординаторской. Сначала жаловалась на головокружение, потом легла на кушетку и не встала. Завтра её увезут на санках на Серафимовское.
– 14 января. У меня началась цинга. Дёсны кровят, шатаются два зуба. Маша варит хвойный настой из лапника. Горький, но мы пьём.
В январе она впервые подробно пишет о коллегах. О хирурге, который оперировал в ватнике и валенках. О санитарке, которая делилась своим пайком с лежачими и сама умерла в феврале. О старом профессоре, читавшем лекции студентам-медикам в нетопленом зале до последнего дня жизни.
– 22 января. Сегодня в палату принесли младенца. Мать умерла по дороге в больницу. Мальчику два месяца. Молока нет нигде, мы поим его подслащённой водой. К утру он перестал плакать. К вечеру перестал дышать. Я ничего не смогла.
Эту запись я перечитал несколько раз. Три коротких предложения. И за ними целая жизнь врача, которая привыкла лечить, но в эти месяцы могла только присутствовать при смерти. Не справляться, не спасать, а быть рядом. И записывать в тетрадь.
К середине февраля по Дороге жизни через Ладогу пошёл хлеб. Нормы начали расти. 11 февраля рабочим дали по 500 граммов. В больницу понемногу стали поступать продукты, медикаменты, дрова. Она пишет об этом сдержанно, как будто боится спугнуть.
– 12 февраля. Прибавили хлеба. Маша плакала, когда я принесла. Я почему-то не плакала. У меня всё внутри как окаменело.
– 8 марта. В палате впервые за зиму включили лампочку. Дети-больные смеялись. Я смотрела на лампочку и думала, какая она маленькая, обыкновенная. Раньше я бы её не заметила.
Последняя запись датирована 14 апреля 1942 года. Одна строчка.
– Володя жив. Письмо.
После неё в тетради ещё двадцать чистых страниц. Дневник она больше никогда не вела. Возможно, надобность отпала. Возможно, накопилась такая усталость, для которой нет слов.
Елизавета Петровна пережила блокаду. Маша тоже. Сын Володя вернулся с фронта в 1945-м, был дважды ранен под Нарвой, но дошёл до Кёнигсберга. Муж погиб в Синявинской операции в августе 1942 года. Известие пришло только летом 1943-го, тетрадь к тому времени давно лежала на дне ящика.
Она проработала в той же больнице до 1968 года. Умерла в 1974-м, на семьдесят восьмом году жизни. Внуки говорят: о войне почти не рассказывала. Только однажды, на семейном празднике, тихо сказала, что не любит, когда в кране долго течёт вода. Привычка экономить осталась на всю жизнь.
Я закрыл тетрадь и долго сидел в читальном зале. По 7-й линии Васильевского острова я хожу часто. И каждый раз смотрю на старые дома и думаю: в каком из них зимой 41-го она грела кирпичи на буржуйке для дочери? В каком парадном поскальзывалась на обледенелых ступенях, возвращаясь с дежурства?
Её имени нет ни на одном мемориале. О ней не сняли фильма. Она просто полтора часа пешком ходила на работу, лечила тех, кого можно было лечить, а тех, кого нельзя, держала за руку. И записывала в тетрадь короткие фразы. По одной в день. Иногда без даты.
Этого, кажется, достаточно, чтобы помнить.
Дорогие читатели, если статья понравилась, жмите 👍 и подписывайтесь – так вы очень поможете каналу. Очень Вам благодарен за поддержку.
Читайте так же:
-------------------
🔸 Подруга – внучка власовца. Она впервые рассказала, что хранила семья 80 лет
🔸 Дед воевал подо Ржевом и никогда не рассказывал об этом. Я нашла его письма
🔸 Ему было 62, он прошёл ГУЛАГ, а потом попросился на фронт добровольцем