Глава первая. Возвращение
Тишина в городской квартире была не просто отсутствием звуков — она имела вес. Она ложилась на плечи, давила на виски, заползала под ребра. Надежде Серафимовне Ковалёвой было шестьдесят два года. Сорок из них она отдала школе, вдалбливая в головы подростков даты войн и революций, а теперь, оказавшись на пенсии, внезапно поняла, что ее собственная история закончилась. Муж ушел десять лет назад. Детей они так и не нажили. Теперь впереди маячила лишь долгая, пустая старость в четырех стенах.
Чтобы не сойти с ума от тиканья настенных часов, она принялась разбирать вещи покойной матери. На дне старого фанерного чемодана, среди выцветших фотографий и пожелтевших метрик, нашлась плотная, ломкая от времени папка. Внутри лежали дореволюционные купчие и советские справки о реабилитации. Документы на землю в деревне Жерновцы, на самом берегу реки Сивки.
Надежда знала эту семейную легенду. Там стояла большая водяная мельница, принадлежавшая ее прадеду. В тридцатые годы мельницу сожгли, прадеда сгинул в лагерях, но каменный фундамент и часть стен, сложенных на века, уцелели. Земля каким-то чудом осталась закрепленной за их родом — никому не нужный, заросший бурьяном кусок прошлого.
Решение пришло внезапно, ударило в голову, как хмель. Оно было абсолютно иррациональным для пожилой учительницы, но именно в нем Надежда Серафимовна увидела спасение. Восстановить мельницу. Не ради муки и не ради денег. Ради того, чтобы по ночам от усталости гудели руки, а в голове не оставалось места для тягучих мыслей о смерти.
Она сняла трубку и набрала номер, который помнила наизусть.
Леонид Васильевич Прохоров был другом ее далекой юности. Бывший инженер-строитель, вдовец, человек основательный, немногословный и надежный, как старый дубовый брус. Они не виделись три года, но когда он ответил, его низкий, чуть хрипловатый голос прозвучал так, будто они расстались вчера.
Надежда сбивчиво начала объяснять свою безумную затею, ожидая, что он поднимет ее на смех, посоветует пить валерьянку и вязать носки. Но Леонид не дослушал.
— Я пригоню машину завтра к десяти, Надя, — коротко сказал он. — Собирай вещи. И инструменты какие есть в доме, тоже бери.
Ему было шестьдесят пять, и одиночество грызло его ничуть не меньше. Ему нужен был фундамент, на котором можно было заново отстроить смысл жизни. Пусть даже это фундамент сгоревшей мельницы.
***
Жерновцы встретили их серой хмарью и запахом прелой листвы. Деревня казалась вымершей, лишь из труб нескольких покосившихся изб тянулся жидкий дымок. Старики с выцветшими глазами сидели на завалинках, провожая чужую машину тяжелыми взглядами. Где-то на выгоне мычала корова.
Дорога кончилась, и последние полкилометра до излучины реки они шли пешком, продираясь сквозь заросли борщевика и молодой ольхи. Леонид нес тяжелый ящик с инструментами, Надежда шла следом.
А потом заросли расступились.
Мельница стояла у самой воды, темная, грузная, похожая на спящего зверя. Стены из дикого серого камня, скрепленного вековым раствором, поднимались на высоту человеческого роста. Внутри, где когда-то крутились жернова, бушевала крапива в человеческий рост. От реки тянуло ледяной сыростью и запахом тины. Место было мрачным, забытым Богом, но по-своему пугающе прекрасным.
Надежда шагнула к стене. Провела ладонью по шершавому камню, покрытому пятнами черного лишайника. И вдруг замерла. Холодок пробежал вдоль позвоночника.
Она никогда здесь не была. Ни в детстве, ни в юности. Но, стоя у этого провала, где раньше была дверь, она вдруг четко, до одури ясно *вспомнила*, как пахнет свежая мука в этом помещении. Вспомнила скрип огромного деревянного колеса, скрытого под водой. Вспомнила, как нужно пригнуться, чтобы не удариться головой о притолоку. Это было не просто дежавю. Это было узнавание, глубокое, телесное, от которого во рту появился металлический привкус страха.
— Крепкая кладка, — голос Леонида выдернул ее из оцепенения. Он деловито осматривал углы, постукивая по камням небольшим молотком. — Выдержит новую крышу. Работы тут, Надя, на годы.
Они вернулись к машине за второй партией вещей. У крайней избы, опершись на покосившийся штакетник, стояла старуха в выцветшем платке. Лицо ее было изрезано морщинами, как печеное яблоко.
— День добрый! — крикнул ей Леонид, вытаскивая из багажника бензопилу. — Мы теперь соседями будем! На мельницу приехали, восстанавливать!
Старуха вздрогнула. Ее подслеповатые глаза расширились, вперившись в Надежду. Губы задрожали. Вместо ответа женщина судорожно, размашисто перекрестилась, глядя не на людей, а куда-то им за спины, в сторону излучины реки.
— Матрёна, ты чего? — спросила Надежда, сделав шаг к забору. — Мы же Ковалёвы, мои предки здесь жили...
Старуха попятилась.
— Не буди, — донесся до них ее сдавленный, свистящий шепот. — Ох, не буди воду...
Она развернулась, тяжело заковыляла к крыльцу, скрылась в темных сенях, и спустя секунду над деревней разнесся громкий, отчетливый звук — лязгнул тяжелый железный засов.
Глава вторая. Катя
Десять дней слились в один непрерывный, гудящий в натруженных мышцах поток. Надежда и Леонид расчищали завалы битого кирпича, вырубали топорами въевшийся в камни кустарник, натягивали временные тенты и вечерами, при свете керосиновой лампы, склонялись над пожелтевшей бумагой, вычерчивая планы. Работа шла мучительно медленно, но приносила забытое, почти животное удовлетворение. Между ними установилась та особая, тихая близость двух немолодых людей, которым уже не нужно заполнять пустоту бессмысленными разговорами. Им было достаточно одного взгляда поверх кружек с остывшим чаем, короткого кивка, вовремя поданного инструмента. Мельница неохотно, но поддавалась, сбрасывая с себя морок оцепенения.
На одиннадцатый день река Сивка выдохнула густой, холодный туман. Он накрыл излучину, спрятав очертания деревьев и превратив воду в неподвижное серое стекло. Надежда проснулась первой от зябкой сырости. Она вышла на крыльцо временной бытовки и замерла.
Сквозь ватную пелену тумана пробивался звук.
Тонкий, прерывистый, он казался частью речного плеска, но вскоре Надежда поняла, что это плач. Человеческий плач.
Леонид уже стоял за ее спиной, накинув на плечи штормовку. Не сговариваясь, они взяли фонари и двинулись к руинам мельницы. Звук вел их внутрь, туда, где каменные плиты пола обрывались в глубокий черный провал — к нижнему ярусу, где когда-то, в вечной сырости, вращалось огромное колесо.
Луч фонаря разрезал мрак. Леонид спустился первым, цепляясь за выступающие камни и скользкие корни.
В самом углу подвала, вжавшись в гнилые, поросшие бледным мхом балки, сидела девушка.
Ей было не больше двадцати пяти. Длинные, неестественно темные волосы спутались в тяжелые пряди, облепившие плечи, но сквозь грязь и паутину проступала пугающая, почти кукольная красота. Лицо девушки было бледным, как у утопленницы, с тонкими, безупречно правильными чертами. Светлый ситец платья изорван в клочья. На худых запястьях, судорожно обхвативших колени, багровели глубокие ссадины.
Она вскинула голову, прячась от слепящего света фонаря, и посмотрела на Леонида.
Ее глаза оказались огромными, влажными, пронзительно-зелеными, как речная глубина в ясный день. Леонид замер. Надежда, спускавшаяся следом, увидела, как дрогнули его плечи. Позже он так и не смог объяснить, что произошло в ту секунду, но где-то внутри него, в самом центре груди, что-то оборвалось с негромким, тоскливым звоном — словно лопнула натянутая струна.
Они вывели ее наверх, укутали в плед и напоили горячим чаем. Девушку звали Катя. Она говорила еле слышно, голос срывался на свистящий шепот, и ей приходилось делать долгие паузы, чтобы набрать в легкие воздух.
Несколько дней назад, возвращаясь поздно вечером домой, она почувствовала удар по голове. Очнулась в абсолютной темноте, привязанная к железной трубе. Похититель — крупный мужчина, чьего лица она так и не разглядела из-за мешка на голове — приходил раз в сутки, приносил воду и молча уходил. Катя не знала, где находился этот подвал. Минувшей ночью ей удалось перетереть веревку об острый край ржавого хомута. Она выбралась через узкое вентиляционное окно и бежала не разбирая дороги, сквозь лес и болота, пока силы не оставили ее в этих руинах.
— Нужно немедленно звонить в полицию, — решительно сказала Надежда, поднимаясь со скамьи. — У нас в машине ловит связь, я вызову наряд из района.
Катя вздрогнула так сильно, что расплескала воду из кружки. Она подалась вперед, выронив плед, и судорожно вцепилась в рукав Надежды.
— Нет! Пожалуйста, умоляю, нет! — ее зеленые глаза расширились от животного ужаса. — Он найдет меня! Он говорил... он говорил, что у него там свои люди. Если вы позвоните, он узнает, где я. Мне некуда идти, у меня никого нет! Пожалуйста! Дайте мне просто пересидеть здесь, прийти в себя. Я не буду обузой, клянусь, я буду помогать! Только не отдавайте меня!
Она снова разрыдалась, уткнувшись лицом в ладони. Надежда растерянно посмотрела на Леонида. В словах девушки сквозила паранойя, логика требовала немедленно привлечь власть, но этот отчаянный, бьющийся в истерике комок страха вызывал острую жалость. Надежда заколебалась.
— Конечно, оставайся, — вдруг сказал Леонид.
Он стоял у окна, глядя на Катю сверху вниз. Надежда повернула к нему голову. Слово было произнесено его голосом, но интонация... В ней появилась какая-то странная, тягучая мягкость, совершенно не свойственная сдержанному, сухому инженеру.
*Показалось*, мысленно одернула себя Надежда. Просто он тоже устал и распереживался.
— Хорошо, — вздохнула она, глядя на вздрагивающие плечи девушки. — Оставайся. Мы тебя не выдадим.
Глава третья. Услужливость
Катя осталась.
А на следующее утро вышла на свет такой свежей и спокойной, словно не было ни вчерашней истерики, ни ночного бегства по болотам, ни животного страха в огромных глазах. Но больше всего Надежду поразило другое. Когда Катя умывалась у реки, закатывая рукава изодранного платья, Надежда бросила взгляд на ее тонкие запястья. Кожа там была гладкой, фарфорово-белой. Вчерашние багровые борозды от веревок исчезли без следа, будто стертые ластиком. Холодок пробежал по спине Надежды, но она тут же одернула себя: усталость, нервы, игра теней в полумраке подвала. Мало ли что могло померещиться при свете фонаря.
С этого дня Катя стала их тенью. Она оправдывала свое присутствие с пугающим рвением. Убирала мусор, носила тяжелые, облепленные грязью камни, ловко орудовала лопатой, замешивая густой цементный раствор. Она делала это легко, без единой жалобы, с неизменной кроткой полуулыбкой на губах. Надежда не могла отделаться от мысли, что для такого хрупкого, почти бескровного тела у девушки удивительно, неестественно сильные руки.
Были и другие странности. Катя почти ничего не ела. «Я совсем не голодна, спасибо», — мягко отвечала она, отодвигая тарелку с кашей. Она не спала — или спала так мало, что это казалось физиологически невозможным. Иногда посреди ночи Надежда слышала сквозь сон тихие шаги по гравию вокруг мельницы.
Но все эти детали меркли, отступали на задний план перед тем, что начало происходить с Леонидом.
Катя вела себя так, будто не делает ничего намеренного. Никакой пошлости, никаких откровенных жестов. Все происходило на грани случайности. Она проходила мимо с охапкой дров в тесном проходе бытовки — и ее бедро, обнаженное из-за порванного подола чуть выше колена, скользило по его опущенной руке. Она тянулась за рулеткой или карандашом через его плечо — и ее упругая грудь прижималась к его спине на одну, едва уловимую секунду дольше, чем диктовала необходимость. Она смотрела на него — медленно, снизу вверх, из-под темных ресниц, чуть приоткрыв влажные губы.
А иногда она просто звала его.
— Леонид, — произносила Катя. Мягко, глубоко, будто пробуя каждый звук на вкус, перекатывая его на языке.
И Леонид начал ломаться. Сначала ушел сон. Ночи превратились в пытку: он лежал в темноте, слушая шум реки, а мысли о Кате приходили, сворачивались клубком в груди и не желали уходить. Он пытался включить внутреннего инженера, пытался все рационализировать. Убеждал себя, что это просто одиночество. Что это кризис возраста, затянувшаяся изоляция, дурацкий весенний всплеск гормонов. Что угодно. Но логика давала сбой. Желание росло внутри него, как весенний паводок — темное, тихое, неостановимое, методично затапливающее берега здравого смысла.
Он начал делать ошибки. Человек, который мог в уме рассчитать нагрузку на несущую балку, теперь путался в простейших чертежах, чиркая карандашом мимо линий. Он часто терял нить разговора. Замолкал на полуслове и подолгу смотрел в одну точку прозрачным, остановившимся взглядом.
Однажды вечером, когда он в третий раз переделывал испорченный план укладки, Надежда не выдержала. Она подошла к столу и мягко коснулась его плеча.
— Лёня, ты в порядке? — спросила она, вглядываясь в его осунувшееся лицо с залегшими под глазами тенями.
Леонид дернул плечом, сбрасывая ее руку. Он даже не поднял на нее глаз.
— Всё нормально, — отрезал он.
Голос его был сухим и жестким. И Надежда с горечью поняла, что теперь, когда он говорит с ней, в этом голосе всегда звучит глухое, едва сдерживаемое раздражение.
Глава четвёртая. Яд
Катя начала говорить с Леонидом наедине.
Она подходила к нему, когда Надежда уходила за инструментами или занималась обедом. Сначала их разговоры были ни о чём. О тяжести камней, о надвигающихся тучах, о тёмной воде в реке. Катя говорила тихо, почти мурлыкала, убаюкивая его бдительность. А потом в эту мягкую, текучую речь начали вплетаться слова о Надежде.
Вскользь. Осторожно. Как капля кислоты, падающая на серый камень:
— Она смотрела на меня сегодня так странно... Я, наверное, ей мешаю, — вздыхала Катя, опуская глаза.
Или вдруг, подавая ему инструмент:
— Надежда Серафимовна такая властная, вы не замечали? А вы такой спокойный, всегда делаете то, что она хочет. Вам, наверное, тяжело с ней спорить.
А иногда она подходила совсем близко и, едва ощутимо касаясь его напряженной руки, шептала:
— Мне кажется, она не рада, что я здесь. Ей просто не нравится, когда кто-то моложе рядом. Женщины это тяжело переносят.
Сначала Леонид хмурился. Он вяло возражал, говорил, что Надя просто устала, что у неё сложный проект и много забот. Но капли продолжали падать. Вскоре он начал слушать молча, глядя, как тонкие пальцы Кати перебирают травинки. А потом яд подействовал. Леонид вдруг начал замечать в Надежде то, чего раньше не видел и чего в ней никогда не было.
На самом деле Надежда вела себя как всегда: была сосредоточенной, деловитой, иногда уставшей. Но реальность вокруг Леонида уже неуловимо деформировалась, исказилась, как отражение в мутной, взбаламученной воде. Обычная просьба подать чертёж казалась ему теперь резким приказом. Задумчивое молчание — недовольным взглядом. Твёрдость в принятии решений — тупым упрямством.
Нарыв лопнул из-за пустяка. Надежда указала ему на неправильно уложенный камень в основании старой стены.
— Лёня, здесь уровень завален, — спокойно сказала она. — Нужно переделать, иначе цемент пойдёт трещинами.
Леонид вдруг побледнел, бросил мастерок так, что тот со звоном отскочил от кладки, и сорвался. Он кричал о том, что она вечно всем недовольна, что он не её наёмный рабочий и не мальчик на побегушках, что её тотальный контроль сводит его с ума. Надежда стояла молча. Она смотрела на него с глубокой растерянностью, в которой не было ни капли обиды — только нарастающая, липкая тревога. Это был не её Леонид.
Вечером того же дня Катя нашла его у реки. Надежда, стоя у окна бытовки, видела их темные силуэты в сумерках. Катя села рядом с ним на поваленное бревно и мягко, по-кошачьи, положила голову ему на плечо. Леонид не отстранился.
Надежда смотрела на них, и внутри у неё всё опускалось. Она ждала жгучего укола ревности, женской обиды, злости. Но пришло совсем другое чувство. Страх. Глухой, непонятный, безымянный страх, от которого перехватывало горло.
Дождавшись, когда на мельницу опустится глухая ночь, Надежда взяла ключи от своей машины и поехала в деревню. Она не знала, что именно ищет, но инстинкт гнал её к дому старой Матрёны.
Она постучала в покосившуюся дверь. Матрёна открыла почти сразу, будто не спала. Старуха молча посмотрела на бледное, осунувшееся лицо Надежды и, не задав ни единого вопроса, впустила её в дом.
Они сидели на тесной кухне. Матрёна долго молчала, глядя в чашку с остывшим чаем, словно читая там что-то доступное лишь ей одной. Тишину нарушало только тиканье ходиков на стене.
— Мельница эта проклята, — наконец произнесла старуха скрипучим, сухим голосом. — Давно. Ещё до вашего деда всё началось. Дьяволица подселилась.
Надежда сглотнула пересохшим горлом.
— Какая дьяволица? — дрогнувшим голосом спросила она.
Матрёна подняла на неё тяжёлый, выцветший взгляд.
— Какая именно не знаю, знаю только, что мужиков морочит, а потом к себе на дно реки утаскивает. Матрена помолчала,— а потом добавила,— Над бабами она власти не имеет, а вот мужика может что угодно сделать заставить. Ох, зря вы приехали. А ты знаешь что — беги оттуда, беги одна прямо сейчас, а про мужика своего забудь... ему уже не поможешь.
Когда Надежда вернулась на мельницу, было уже совсем поздно. Стояла мёртвая тишина. Леонид спал в своей машине, откинув сиденье. Кати нигде не было видно — ни в бытовке, ни на улице.
Надежда подошла к берегу и долго смотрела на черную, блестящую в лунном свете воду реки. В голове билась одна мысль: что она скажет Леониду утром? Как заставит его уехать?
Он не поверит ни единому её слову. Он уже смотрит на неё совершенно чужими глазами.
Глава пятая. Охотник
Леонид уже почти не разговаривал с Надеждой.
Казалось, он теперь обитал в каком-то другом, искажённом измерении, границы которого сузились до одного-единственного человека. Там существовала только Катя — её вкрадчивый голос, её сладковатый, дурманящий запах, её близость, которая постоянно что-то обещала, но никогда не давала, дразня и тут же отступая в тень. Он больше не контролировал собственные мысли. Он перестал есть. Лицо Леонида приобрело пугающий землисто-серый оттенок, под запавшими глазами залегли глубокие тёмные дуги, делавшие его похожим на мертвеца. Надежда со страхом замечала, как мелкой, непрекращающейся дрожью трясутся его руки.
Развязка наступила одним серым, промозглым утром. С неба сеялась мелкая водяная пыль, когда к старой мельнице неслышно подошёл мужчина.
Ему было на вид около пятидесяти лет. Поношенная брезентовая куртка потемнела от влаги, жёсткое, невероятно усталое лицо было изрезано глубокими бороздами морщин. За его правым плечом висело охотничье ружьё. Мужчина остановился в нескольких шагах от крыльца, тяжело опираясь на сапоги, измазанные в глине.
— Григорий, — коротко представился он. Голос его звучал глухо, как из-под земли. — Из соседнего района. Охотник.
Он не смотрел ни на Надежду, ни на Леонида. Его тяжёлый, немигающий взгляд был прикован к одной точке — туда, где у стены замерла Катя.
При появлении незнакомца она изменилась мгновенно. Словно испуганный зверек, Катя метнулась за спину Леонида, судорожно вцепилась тонкими побелевшими пальцами в его рукав и заплакала — жалко, тихо, с надрывом.
— Это он, — зашептала она, прижимаясь к напряжённой спине Леонида. — Это тот самый... который меня в подвале держал. Лёня, спаси меня.
Григорий даже не моргнул. Он заговорил ровно, совершенно без эмоций, наконец переведя взгляд на Леонида:
— Отойди от неё. Она не то, чем кажется. Я ищу её уже три года.
Леонид стоял между ними, тяжело, с хрипом втягивая сырой воздух. В его мутном взгляде последние остатки разума отчаянно боролись с тем, во что он превратился за эти страшные недели. Но Катя была здесь, за его спиной — маленькая, дрожащая, умоляющая. Она сжала его руку, и эта лёгкая дрожь перечеркнула всё.
— Уходи, — глухо, по-звериному прорычал Леонид.
Григорий молча сделал шаг вперёд. Одним плавным движением он скинул с плеча ружьё и вскинул его — ствол смотрел не в грудь Леонида, а мимо него, точно в Катю.
— Отойди, — с ледяным спокойствием повторил охотник. — Иначе ты умрёшь первым. Она уже почти высушила тебя.
Это стало последней каплей. Издав нечеловеческий, клокочущий вопль, Леонид бросился на него.
Грянул выстрел. Заряд дроби ушёл в почерневшие доски стены, выбив фонтан щепок. Мужчины рухнули на мокрую траву. Надежда закричала, от ужаса не в силах сдвинуться с места.
Леонид оказался невероятно, пугающе силен — гораздо сильнее, чем мог быть истощённый, не спавший неделями человек. Катя щедро напитала его остатками своей тёмной энергии именно для этого мгновения. Пальцы Леонида сомкнулись на горле охотника стальным капканом. Григорий захрипел, его руки судорожно заскребли по земле, пытаясь нащупать упавшее ружьё, но хватка безумца была непреодолимой.
Он умер быстро. Глаза охотника остекленели, уставившись в серое небо, а тело обмякло в грязи.
Наступила абсолютная тишина. Ни криков, ни борьбы. Только мерный шум бегущей реки да шелест холодного дождя по крыше старой мельницы.
Глава шестая. Настоящее лицо
Тишину, повисшую над телом убитого охотника, разорвал смех.
Это смеялась Катя. Но это больше не был тот мягкий, немного застенчивый девичий смех, который Надежда слышала прежде. Звук рождался где-то глубоко в горле — низкий, долгий и скрежещущий, похожий на треск с силой раздираемой плотной ткани.
Она медленно повернулась к ним, и в тусклом свете пасмурного утра они увидели её настоящее лицо. Иллюзия, державшаяся так долго, спала, обнажив первобытный кошмар.
Её глаза стремительно менялись. Белки затопило мутным золотом, а зрачки сузились в тонкие, как лезвие бритвы, вертикальные щели — как у кошки, но гораздо больше, неподвижнее и бесконечно страшнее. Человеческая бледность исчезла. Кожа налилась густым, пульсирующим алым светом, словно прямо под ней, в венах, вместо крови разгорался раскалённый уголь. Улыбка на её лице поползла в стороны, растягиваясь шире, чем могли бы позволить кости и мышцы обычного человека, обнажая ровный ряд ослепительно белых зубов — узких и острых, как обломки битого стекла.
Леонид стоял над трупом Григория и смотрел на неё. На его измождённом лице не было ни паники, ни животного страха. Только абсолютное, глухое опустошение. Он смотрел на монстра так, как смотрит человек, внезапно осознавший, что всю свою жизнь разглядывал собственное отражение в зеркале, повёрнутом задом наперёд. Весь его мир, сузившийся до этой женщины, только что рассыпался в прах.
Катя сделала шаг вперёд. Двигаясь с плавной, нечеловеческой грацией, она подошла к Леониду и положила узкую ладонь ему на грудь. Нежно. Почти ласково, как любящая жена.
— Ты был хорош, — прошептала она. Голос её вибрировал, проникая прямо в кости.
Леонид медленно, словно во сне, сделал неуверенный шаг назад. Потом ещё один. Его ноги подкосились, и он тяжело осел на холодные, влажные камни у крыльца. Он дрожащей рукой нащупал своё сердце сквозь промокшую куртку. Оно билось неровно, с жуткими, долгими перебоями, напоминая старый мотор, в котором стремительно заканчивается последнее топливо.
Катя стояла над ним, прикрыв свои жёлтые глаза, и с видимым наслаждением тянула из него остатки жизни — медленно, со вкусом, выпивая до самого дна. Лицо Леонида на глазах становилось прозрачно-белым, как восковая маска. Он оседал всё ниже, пока его спина не скользнула по камням. Но странное дело — черты его лица вдруг разгладились, напряжение ушло. Он выглядел умиротворённым и спокойным — таким спокойным, каким не был ни разу за эти проклятые три недели. Его сердце остановилось.
Надежда не закричала. Ледяной ужас сковал горло, но где-то в глубине её сознания проснулся древний, чистый инстинкт выживания. На крик и слёзы просто не осталось времени.
Она резко обернулась, её взгляд метнулся к стене старой мельницы. Там, рядом с замолкшим ещё вчера генератором, стояла тяжелая красная канистра с бензином. Надежда бросилась к ней, намертво вцепившись побелевшими пальцами в холодную пластиковую ручку.
Глава седьмая. Огонь
Надежда расплёскивала бензин по сухому дереву настила, по почерневшим балкам, по сложенным у стены старым доскам. Резкий химический запах мгновенно перебил вонь сырости и крови. Её руки не дрожали. В ней сейчас не было ничего, кроме ясности — той холодной, абсолютной ясности, которая приходит к людям в момент, когда терять больше совершенно нечего.
Катя — тварь, которую она так долго называла Катей, — медленно подняла голову от мёртвого Леонида. Она смотрела на Надежду с лёгким, почти отстранённым любопытством. Своими жуткими жёлтыми глазами она изучала её так, как смотрят на муху, которая, вопреки всем законам природы, вдруг оскалилась на занесённую над ней ладонь.
— Старуха, — произнесла тварь без злобы, просто констатируя факт. Её голос всё ещё скрежетал, тяжело вибрируя в воздухе.
— Да, — спокойно ответила Надежда.
И чиркнула спичкой.
Огонь взялся жадно, с глухим, утробным хлопком. Сухое, пропитанное бензином дерево вспыхнуло мгновенно, и уже через секунду яростное пламя начало лизать старые стены.
Тварь двинулась с места. Быстро, нечеловечески, немыслимо быстро — лишь смазанная алая тень метнулась сквозь начинающийся пожар. Надежда не успела не то что отшатнуться, но даже моргнуть. Удар пришёлся прямо в спину — точный, безжалостный, сокрушительный. Раздался влажный, страшный хруст, которого она по всем законам физиологии не должна была бы слышать. Но она услышала. За ним пришла вспышка боли — ослепительная, раскалённая, но она тут же отступила, скатилась куда-то далеко, за горизонт гаснущего сознания.
Надежда рухнула на горящий пол. Она лежала, не чувствуя ни рук, ни ног, словно превратилась в бесплотного наблюдателя. Она видела, как ненасытное пламя с гулом поднимается по бревенчатым стенам, видела тяжёлый, густой чёрный дым, стремительно заволакивающий балки. А прямо перед ней, сквозь перекошенный проём открытой двери, виднелся безмятежный кусок неба — равнодушного, серого, дождливого неба над тёмными водами реки Сивки.
Мысли текли медленно и на удивление легко. Она думала о старой мельнице. О том, что она так и не успела её восстановить. Столько сил, столько вложенных лет, гвоздей и досок… А теперь пришло тихое, освобождающее понимание: может быть, и не нужно было. Некоторые вещи с самого начала должны оставаться в прошлом.
Жар дышал прямо в лицо. Огонь приближался.
Эпилог. По воде
Тварь медленно вышла из ревущего зева горящей мельницы. Огонь бился в истерике, пожирая старое, пропитанное бензином дерево, но её он не смел коснуться. Жадные искры оседали на влажной, блестящей алой коже — и тут же гасли с тихим, покорным шипением.
Она шла к реке неторопливо. Босые, уродливые ступни бесшумно ступали по мокрой от ночного дождя траве, оставляя за собой смятые стебли и едва заметный, призрачный дымный след, который таял в стылом воздухе.
За её спиной с оглушительным, надрывным треском рухнули почерневшие балки перекрытий. Мельница пылала высоко и жарко, выбрасывая в серое небо крутящиеся снопы искр и густой пепел. Яростное пламя отражалось в тёмных водах Сивки, превращая спокойное русло в бурлящий поток тяжелого расплавленного металла.
Тварь подошла к берегу и, не замедлив шага, ступила на воду.
Она пошла по глади реки так же легко и непоколебимо, как только что шла по твердой земле. Холодное течение, привыкшее уносить с собой всё живое и мертвое, не трогало её, не могло сбить ритм её уверенного шага. Поверхность воды под её весом лишь едва заметно прогибалась, словно натянутая тёмная плёнка. Мерным, скользящим шагом она направилась вниз по реке — туда, где на изгибе берега чернели безмолвные силуэты спящей деревни Жерновцы.
На противоположном берегу вдруг зашлась в истошном, паническом лае цепная собака. Звук разорвал густую ночную тишину, но оборвался так же внезапно, как и начался — захлебнулся, сменился глухим, жалким скулежом, а затем уступил место абсолютному, мертвому молчанию.
Тварь остановилась и обернулась. Всего один раз.
Она смотрела на огромный догорающий костер, в который превратилась старая мельница Надежды. На её нечеловеческом лице не было ни торжества, ни злобы, ни тени сожаления. В жутких немигающих глазах читался лишь голод — тяжелый, древний, так до конца и не утолённый двумя оборванными жизнями. И холодный, абсолютно равнодушный расчёт: когда и где наступит время для следующей трапезы.
Затем она отвернулась и продолжила свой путь по воде, растворяясь в предрассветном тумане.