Одному человеку приснился сон.
Он стоял в длинном, бесконечном коридоре. Слева и справа — тяжёлые железные двери с массивными решётками. Место было жутким. Очень. Сырые каменные стены. Слабые, едва горящие светильники только подчёркивали густоту мрака. Пахло плесенью, холодом и чем-то ещё — тошнотворно сладким, как в больничном морге. С потолка капала вода, этот звук разносился эхом и бил по мозгам.
— Где я? — спросил Человек. Голос ударился о стены и рассыпался эхом, которое никто не подхватил.
— Тюрьма, — ответил вдруг кто-то сбоку.
Человек вздрогнул. Рядом, почти сливаясь с чёрной стеной, стояла фигура в бесформенном балахоне, лицо скрывал огромный капюшон. Его голос был таким низким и зловещим, будто звук шёл откуда-то из груди.
— Тюрьма? — ужаснулся Человек. — Но... но почему? За что?
Безликий повёл рукой в сторону камер, словно приглашая к путешествию.
— Так решил Надзиратель, — глухо ответил он.
— Что я сделал? — начал паниковать Человек. — За что меня хотят посадить?
— Иди за мной, — ответил Безликий.
Человек огляделся. Это была не просто тюрьма. Совсем не то, что он когда-то видел в кино или на картинках. Это было место, где камень и вода ломают не друг друга, а человеческую волю. Человек почувствовал, как холод проникает под кожу, проходит сквозь мышцы и остаётся прямо в сердце.
— Кто... кто этот Надзиратель? — спросил охрипшим голосом Человек. — И почему он... за что он...
— Увидишь.
Человек хотел спросить что-то ещё, но фигура уже бесшумно заскользила вперёд, и он пошёл следом. Шаги гулко разносились по пустому коридору.
Они шли несколько минут. Человек опасливо озирался по сторонам. Все камеры были заняты узниками. Их вид ужасал — все были измождёнными, сильно исхудавшими, взгляды у них были либо безумными, либо пустыми. Кто-то проявлял агрессию, кто-то просто не двигался, свернувшись калачиком на мокром холодном полу.
— Кто все эти люди? — спросил он у идущего впереди Безликого. — Это убийцы?
— Нет, — ответил тот.
— Воры?
— Нет.
— Политические предатели?
— Нет.
— Тогда кто?
Безликий остановился и повернулся к нему.
— Сам посмотри.
Человек опешил от такого ответа. Но после того, как он начал всматриваться в лица, он снова ужаснулся — лица узников казались ему знакомыми.
— Это... — начал он дрогнувшим голосом.
— Да, — коротко ответил Безликий и двинулся дальше.
Человек стоял поражённый, его губы задрожали, руки похолодели. Он пытался поймать хоть чей-то взгляд, но все будто пытались забиться подальше от него. На ослабевших ногах он двинулся следом за Безликим.
— За что они здесь? — снова попытался он выведать информацию. Но его спутник молчал. Безликий просто шёл вперёд, человек семенил за ним, всматриваясь в лица.
— Они убили кого-то?
Молчание.
— Их подставили?
Молчание.
— Их посадили ни за что?
Молчание.
— Как давно они здесь?
Снова молчание. Безликий просто шёл и молчал. У очередной камеры он остановился и повернулся к ней. Человек тоже остановился и испуганно заглянул за решётки.
Там сидел человек — очень уставший и очень измождённый. Человек всмотрелся в него и ахнул. Это был его бывший начальник. Тот самый, который мог унизить при всех, который мог без зазрения совести приписать себе успехи сотрудников, который мог увольнять людей просто потому, что они ему не нравились. Сейчас же он сидел на ржавой койке, сгорбленный, в грязной робе, и тупо смотрел в стену.
Человек вспомнил, как люто ненавидел его, когда и его уволили вот так, прикрывая это «общим сокращением».
— Ну что, скотина... — выругался Человек, привалившись к решёткам. В голосе прозвучало жуткое презрение. — И на тебя нашлась управа? Наконец-то получил по заслугам, тварь поганая?
Безликий остановился рядом.
— Здесь все по заслугам, — сказал он без выражения.
Начальник поднял голову. Глаза пустые, мутные. Он посмотрел прямо на человека, но не ответил. Только тяжело вздохнул и снова уставился в стену.
— Так тебе и надо, козёл проклятый, — распалялся Человек. — Надеюсь, ты здесь сдохнешь.
И тут начальник закрыл лицо руками и заплакал. Человек хотел сказать что-то ещё — очередное проклятие — но вдруг увидел, как начальник мелко трясётся, и слова застряли в горле.
— Он... он плачет? — спросил Человек у Безликого.
— Он здесь навсегда, — ответил тот.
— А за что он здесь?
— Так решил Надзиратель.
— Кто этот Надзиратель? — снова спросил Человек.
Но Безликий не ответил. Он просто двинулся дальше.
Человек в последний раз взглянул на плачущего начальника и тоже двинулся дальше. Злорадство пропало. Осталась странная, липкая тяжесть.
Они шли дальше. У некоторых останавливались, некоторых просто проходили. В одной камере Человек узнал своего бывшего одноклассника, который много лет издевался и травил его в школе. В другой — свою бывшую учительницу, которая закрывала глаза на эту самую травлю.
— Их что, морят голодом? — спросил с ужасом Человек, глядя, как женщина жадно грызла кусок заплесневевшего чего-то, что когда-то было хлебом. Затем он посмотрел на своего «мучителя» и увидел, как тот подставлял язык под падающие с потолка капли воды. — И... и жаждой?
Человек не смог больше смотреть на мучения этих людей. К горлу подступала вязкая горечь. В груди смешались разные чувства — злорадство, сожаление, сочувствие, ужас...
— Но... но это же бесчеловечно, — прошептал Человек. — За что? Что они такого сделали, чтобы их так мучить?
— Так распорядился Надзиратель, — равнодушно ответил Безликий.
— Да что же он за тиран такой, этот ваш Надзиратель? — воскликнул Человек.
Безликий ничего не ответил, а только двинулся дальше.
А дальше было хуже. Коридор становился уже и темнее, узники выглядели ещё более устрашающими, теперь некоторые были прикованы цепями к стене или к полу. Оковы сжимали либо руки узников, либо ноги, либо шею.
— Господи, — шептал Человек, всё больше ужасаясь зверствам этой тюрьмы.
— Умоляю, скажи, за что все эти люди сидят здесь? — Человек почти плакал.
Но Безликий либо молчал, либо отвечал холодное:
— Так решил Надзиратель.
— Куда мы идём? — не унимался Человек.
— Увидишь.
Они продолжили путь. У очередной камеры остановились.
— Кто здесь? — спросил он, предвкушая ужасную картину.
— Смотри, — ответил его спутник.
Внутри сидел человек, тяжело привалившись к стене. Тяжёлый железный ошейник сжимал его горло. Даже в полумраке можно было разглядеть кровавые потёки на его шее вокруг ошейника.
— Пожалуйста... — взмолился Человек. — За что вы с ним так?
Безликий не ответил. Человек с трудом посмотрел на узника, и его сердце сжалось болью. Он задрожал, из глаз потекли слёзы. Этот узник был его бывшим лучшим другом, с которым они выросли вместе. Вместе закончили школу, потом универ, даже бизнес вместе открыли. А потом тот подвёл его, и бизнес прогорел. А потом этот самый друг увёл у него невесту.
Человек замер перед окошком.
— Ты... — прошептал он слабым голосом.
Друг с трудом поднял голову и встретился с ним взглядом. В его глазах мелькнул страх, сожаление и что-то ещё, смутно напоминающее чувство вины. Он зашевелил иссохшими искусанными губами, словно пытался что-то сказать. Человек смотрел на когда-то близкого человека, и его наполняло смятение. Боль от предательства, жалость, ненависть, сожаление снова смешивались в один безумный коктейль эмоций.
— Можешь плюнуть в него, — равнодушно сказал Безликий. — Надзиратель ненавидит предателей.
Человек уже открыл рот, чтобы что-то сказать, как друг потянулся к нему, но железный ошейник не дал ему сдвинуться. Тот зажмурился от боли, сдавившей его горло. Человек почувствовал боль в горле, словно ошейник был на нём.
— Прости меня, — прошептал одними губами друг. — Умоляю...
Человек не ответил. Отошёл от окошка. Он больше не смог выносить этот вид.
В следующей камере была тётя, которая на каждом семейном празднике отпускала шпильки: «А ты всё ещё не нашёл девушку?», «Всё никак не найдешь нормальную работу?», «А вот мой сын уже директор, а ты что» — и так далее.
Сейчас она сидела на корточках в углу, обхватив колени, и раскачивалась.
— Ей холодно, — сказал Человек удивлённо. Он почему-то ожидал увидеть её довольной, злой, торжествующей. Но она была просто... жалкой.
— Все они жалкие, — отозвался Безликий. — Надзиратель любит ломать гордых.
Человек хотел заглянуть в глаза тёте, но она спрятала лицо.
— Этот ваш Надзиратель... — прошептал Человек. — Он просто зверь...
Безликий промолчал и заскользил дальше с тихим шорохом балахона. Человек пошёл следом.
Коридор становился темнее. Стены — сырее. Пол — липким, будто его никогда не мыли. Света почти не осталось.
Но самое страшное — лица за решётками. Они становились всё ближе и роднее.
Вот коллеги, которые плели интриги и разносили сплетни. Вот двоюродный брат, который когда-то ради прикола опозорил его перед всей семьёй, стянув с него штаны. Вот дядя, который под предлогом «спорт воспитает в тебе мужчину» заставил его ходить к нему на бокс, а на деле только издевался и унижал при всех на тренировках.
В следующей камере Человек увидел свою первую любовь, которая обещала ждать из армии, а потом просто ушла к другому, даже не сказав «прощай». Сейчас она сидела, прижавшись к холодной стене, и смотрела в одну точку. Её руки сжимали толстые тяжёлые наручники.
— Пожалуйста, — взмолился Человек, отворачиваясь от неё. — Пожалуйста... хватит. Зачем ты показываешь мне это?
— Надзиратель...
— Да пусть горит в аду твой чёртов Надзиратель, — заорал Человек. Слёзы текли из глаз.
— Ты... — вдруг послышался слабый голос.
Человек невольно повернулся. На него из-за решёток смотрела она — та, чей взгляд когда-то делал его самым счастливым. Теперь же она была похожа на призрака: бледная, измождённая, кожа обтягивала кости, тусклые волосы спутались и походили на солому. Человек затрясся, глядя на неё.
— За что? — прохрипела она скрипучим голосом. — Я... я же... не...
Она закашлялась — глухо, глубоко, надрывно. Она кашляла и закрывала рот рукой, с трудом удерживая её на весу. Человек с ужасом смотрел, как сквозь её пальцы сочится густая кровь.
Весь её вид словно заставил его забыть всю свою ненависть и боль.
— Пожалуйста, — в отчаянии шептал он. — Отпусти её...
— Это не я решаю, — заметил Безликий.
— Надзиратель... — закончил за него Человек. — Я понял...
Безликий слабо кивнул.
— Могу я увидеть его? — вдруг спросил Человек.
— Идём, — только и ответил Безликий и пошёл дальше.
Они шли молча довольно долго. Человек уже не пытался смотреть по сторонам, боясь увидеть очередное измученное лицо близкого человека.
Возле очередной камеры Безликий остановился.
Перед ним была довольно тесная камера, и такая тёмная, что человека в ней было почти не видно — только силуэт. Он сидел на полу, уткнувшись лицом в колени. Ноги были скованы железными цепями. Судя по его грязной одежде, находился он здесь ооооочень давно. Он почти не шевелился. Он сидел так неподвижно, что можно было подумать, что он уже умер.
— Кто здесь? — спросил Человек уставшим от боли голосом, пытаясь разглядеть сидевшего на полу узника.
Безликий молчал.
— Кто здесь? — повторил Человек чуть громче.
И тут узник вздрогнул.
— Сынок?... — прозвучал слабый, скрипучий голос.
Человек застыл. И снова уставился на узника. Словно кто-то добавил света в тёмную густоту, и Человек увидел в больном, постаревшем, морщинистом, полуживом узнике своего отца. Того, кто когда-то бросил их с матерью и ушёл к другой женщине. Который со временем отдавал всего себя чужой дочери, совершенно забыв о своём родном сыне.
— Что... что это? — снова заплакал Человек. Ноги его задрожали так сильно, что он не смог стоять и медленно осел на грязный пол. — Кто... Отец?
— Сынок... — хрипел старик. — Умоляю... прости... выпусти меня...
— Умоляю, — рыдал Человек у ног Безликого. — Выпусти его... прошу...
— Я уже говорил... — ответил тот. — Это не я решаю.
— Передай своему Надзирателю... — в отчаянии говорил Человек. — Умоляю... отпусти его... ты же видишь, он болен... Ради Бога...
Безликий только молчал. Человек рыдал, прижимаясь к прутьям решётки.
— Отец... — плакал он. — За что... что ты натворил?
— Сынок, — так же плакал старик. — Я виноват... очень виноват... пожалуйста, прости меня...
— Дальше, — холодно провозгласил Безликий.
— Нет, — испугался Человек, вцепившись в прутья. — Нет, пожалуйста... Отец... папа... умоляю, выпустите его... папа... папа... нет...
— Сынок... умоляю... отпусти...
— Папа... папа... я не оставлю его... отпустите, пожалуйста... папа...
Он рыдал, звал отца, но не мог ничего сделать с этой железной холодной тюрьмой. Безликий молча смотрел на его рыдания.
— Дальше, — равнодушно повторил он.
Человек с трудом поднялся на ноги.
— Папа, — прошептал он осипшим голосом. — Я... я попробую... обещаю...
И они двинулись дальше. Коридор сужался, становился темнее, запах отчаяния и боли становился всё более густым и тошнотворным. Наконец они подошли к последней камере. Она была прямо по центру и находилась в высеченной скале. Она была очень узкой — где-то метр на метр. Посередине на коленях сидел человек, полностью опутанный, словно особо опасный преступник: ноги сжимали огромные колодки, руки стянуты цепями за спиной, на шее унизительный ошейник, прижимающий его к полу. Внутри было так темно, что Человек едва различал силуэт.
Человек подошёл ближе, присмотрелся и ахнул.
— Кто это? — спросил он в ужасе.
— Самый главный узник, — ответил Безликий.
— Но что он сделал? Почему его держат вот так?
— Он опасен.
— Он убийца?
— Нет...
— Насильник? Террорист?
— Нет...
— Тогда что?
— Он... мечтатель?
Человек в ужасе уставился на Безликого.
— ЧТО???
— Он мечтатель, — повторил Безликий.
Человек открывал и закрывал рот, не находя слов — настолько он был ошеломлён услышанным.
— Но... но разве это плохо?
— В целом нет, но для Надзирателя — да.
— Да что же это за чокнутый больной ублюдок этот ваш Надзиратель? — в сердцах воскликнул Человек.
Безликий повернул голову в сторону узника и тихо заговорил:
— Этот человек... уникален, — сказал он. — Он наделён ярким умом, необычайной фантазией, безграничной волей и невероятно широким сердцем. Таким он был задуман. Он мог бы стать великим вдохновителем, мог бы зажигать людей, мог бы влиять на человечество и оставить один из самых ярких следов в истории.
— И поэтому его держат здесь? — Человек почувствовал, как его заполняет гнев. — А может, ваш сраный Надзиратель держит его здесь из зависти? Потому что сам не может сделать ничего хорошего, кроме как издеваться над людьми? Кто вообще дал ему право решать судьбы людей? Кто он такой, чёрт возьми? Что он там о себе возомнил, этот больной ублюдок? Покажи мне этого урода, где он?
— Он здесь, — просто сказал Безликий.
— Где? — опешил Человек и заозирался.
— Здесь, — повторил Безликий.
— Я никого не вижу, — отозвался Человек.
И тут он услышал, как заскрипели цепи. Человек посмотрел на Узника — тот медленно поднял голову.
Камера осветилась слабым, призрачным светом. И Человек увидел… себя.
Себя — скованного по рукам и ногам, с потухшим взглядом, в кровь разбитыми губами, опущенного и сломленного.
Тошнота подступила к горлу, губы снова задрожали, ноги подкосились, и Человек упал на колени.
— Что... — едва прошептал он. — Что... это значит...
Узник посмотрел ему прямо в глаза и слегка усмехнулся. Не злобно, не с ненавистью, а будто даже свысока.
— Ты... — заговорил он. Его голос был таким слабым, едва слышимым. — Ты думал... что сломаешь меня?
— Что? — удивился Человек.
— Эти цепи держат меня, но, как видишь, я ещё жив, — говорил Узник.
— Кто ты? — спросил Человек.
— Ещё спрашиваешь? — прохрипел Узник. Этот хрип должен был быть смехом. — Я тот, кого ты боишься больше всего на свете. Поэтому ты держишь меня в самой гнилой тюрьме...
— Что? — опешил Человек. — Я?
— Не притворяйся. Ты так боишься быть успешным, что лучше будешь жестоким палачом, чем расправишь крылья и взлетишь.
— О чём ты говоришь, чёрт побери? — разозлился Человек. — Кто ты?
— Думаю, — отозвался Узник, — правильнее будет спросить: кто ты?
— Кто это? — спросил Человек у Безликого, не отрывая взгляда от Узника. Ответа не последовало. — Кто это... скажи...
Человек повернулся. Безликого рядом не было. Остались только они.
— За что с тобой так? Что ты натворил? Отвечай.
— Это он посадил меня сюда...
— Кто? Надзиратель?
Узник смотрел ему в глаза и усмехался.
— Кто этот Надзиратель? — спросил Человек. — Что ты ему сделал?
— Я посмел быть тем, кто я есть... и он не простил мне этого.
— Но... но это же жестоко... бесчеловечно.
Узник снова усмехнулся.
— Кто он? — шептал Человек. — Где он?
Узник смотрел на него несколько долгих секунд, а затем едва кивнул куда-то за плечо Человека.
Человек медленно повернулся. То, что он увидел, поразило его в самое сердце. Он хотел что-то сказать, но слова застряли у него в горле, всё тело сковало холодом и жаром одновременно. Глаза смотрели с ужасом на самого жесточайшего человека, который сотворил такое со всеми этими людьми. Это он держал их в этом ужасном месте, морил голодом, мучил жаждой, держал на цепях, как животных. Это он медленно убивал столько людей. Человек увидел... зеркало.
Ужас заполнил всё его существо. Из глубины души поднимались самые глубокие и подавленные чувства — страх, ненависть, презрение... Они заполняли его душу, словно густая лава поднимается из жерла вулкана и вырывается наружу, уничтожая всё живое на своём пути. Из горла вырвался душераздирающий немой крик...
Потом он проснулся.
В собственной постели. В своей квартире. Была ещё ночь, хотя на горизонте уже появлялись первые отблески рассвета.
Человек вскочил и побежал в ванную. Пару минут он просто плескал себе в лицо ледяную воду. Он всё ещё дрожал от ужаса, сердце колотилось как ненормальное. Он медленно поднял голову и посмотрел в зеркало. То ли обрывки сна, то ли возбуждённое сознание играли с ним — он смотрел на своё отражение и видел их: лицо измождённого сломленного Узника и жестокого Надзирателя мелькали в зеркале.
Человек зажмурился и прошептал:
— Нет... это сон... это всего лишь сон... это не я. Это не могу быть я.
Он вернулся в комнату. Сон больше не шёл.
Он сел за стол и уставился в окно, глядя на зарождающийся рассвет. Идея пришла из ниоткуда. Он достал блокнот, открыл на чистой странице. На секунду его рука, сжимающая карандаш, замерла над чистым листом. Он закрыл глаза, вспомнил все эти лица, всех этих людей, затем открыл глаза и начал писать.
«Себе. Тому, кто застрял в этой тюрьме» — появилось в центре страницы.
Он писал долго, исписал много листов, зачёркивал, писал заново. Рассвет уже окрасил небо в яркие краски. И только через долгое время он наконец откинулся на спинку стула, бросив карандаш на стол. Его мысли хаотично путались на странице. Имена, обращения, знаки препинания кривыми символами ложились на белоснежные листы бумаги. Но в конце всей этой писанины было подчеркнуто несколькими линиями одно, самое важное:
«ВЫ СВОБОДНЫ»
---
Мы часто носим в себе тюрьму из обид. Мы злорадствуем, гневаемся, торгуемся, впадаем в отчаяние. Но порой даже не задумываемся, что самый главный узник — это мы сами. Тот, кому мы не позволяем жить и кого боимся выпустить на свободу. Но...
Ключ от камеры всегда внутри.
