Зимней ночью 9 декабря 1924 года в надвратной церкви Донского монастыря загремели выстрелы. В узком коридоре лежал келейник патриарха, Яков Полозов, с простреленной головой. В соседней комнате за письменным столом сидел сам Тихон. Стрелявшие ушли через боковую калитку. Та, как потом выяснится, была заперта изнутри. Следствие никого не нашло. А через четыре месяца патриарха не станет.
Чтобы понять, как первоиерарх Русской Церкви оказался ночью один в маленькой квартире над воротами монастыря, нужно вернуться на восемь лет назад.
В ноябре 1917 года Поместный собор, впервые со времён Петра I, избрал патриарха. Жребий пал на митрополита Московского Тихона, в миру Василия Ивановича Беллавина, сына уездного священника из Торопца. Ему было пятьдесят два. К высшей власти он не стремился никогда, много лет служил в дальних епархиях: в Алеутско-Североамериканской, Ярославской, Виленской. Отличался спокойным характером и мягкостью, которую многие принимали за уступчивость.
А страна уже горела. Через десять дней после его интронизации большевики захватили Кремль. В январе 1918 года патриарх подписал послание, где назвал гонителей Церкви «извергами рода человеческого» и предал их анафеме. Эта фраза дорого ему обойдётся.
С 1918 по 1922 год Тихон жил в режиме постоянного давления. Обыски. Допросы. Слежка. Массовое закрытие храмов, аресты и расстрелы священников по всей стране. В феврале 1922 года вышел декрет об изъятии церковных ценностей в помощь голодающим Поволжья. Патриарх благословил жертвовать всё, кроме богослужебных сосудов, используемых в литургии. Властям хватило этой оговорки для обвинения в саботаже.
19 мая 1922 года его взяли под стражу в Троицком подворье. Сначала домашний арест, потом одиночная камера во внутренней тюрьме ГПУ на Лубянке. Готовился показательный процесс. В обвинительном заключении фигурировала статья, по которой полагался расстрел. Параллельно шла другая операция: раскол Церкви изнутри. Обновленцы, пользуясь отсутствием патриарха, занимали храмы и провозглашали свой собственный собор.
К весне 1923-го процесс срывался За Тихона активно вступались западные правительства, изачально Англия. И на Лубянке с ним начали вести иную работу.
16 июня 1923 года Тихон подписал заявление в Верховный суд РСФСР. Он признавал себя виновным в антисоветской деятельности, раскаивался и просил об освобождении. Заявление опубликовали в «Известиях» 27 июня. Через два дня его выпустили. Но это была не победа. Это был капкан.
Дома у него больше не было. Троицкое подворье отдали обновленцам. Патриарху предоставили две небольшие комнаты в надвратной церкви Донского монастыря, на втором этаже над воротами. Рядом поселился келейник Яков Полозов, служивший ему с 1902 года, ещё по Ярославской кафедре.
С этого момента и до самой смерти Тихон жил под плотным наружным наблюдением. Каждый посетитель фиксировался. Каждое письмо читалось. Каждая литургия служилась под взглядами не только прихожан.
А посетителей было много. Очень много. И именно это, ежедневный поток обычных верующих, стало тем, чего власть не смогла ни учесть, ни предотвратить.
Вот как описывал эти комнаты протоиерей Михаил Польский в мемуарах «Новые мученики Российские»: маленькая гостиная, кабинет с большим письменным столом, спальня за перегородкой, келья Полозова у входа. Зимой было сыро. Топили скудно. Патриарх часто кутался в старую рясу поверх подрясника.
Каждое утро у Донских ворот собиралась очередь. Люди несли поминальные записки, просили благословения, жаловались. Многие плакали. Тихон выходил к ним, служил молебны, принимал приезжих архиереев. Один из современников вспоминал: к патриарху пришла женщина с пятью детьми, муж расстрелян, жить не на что. Тихон отдал ей последние деньги, оставшиеся от пожертвований, и свои тёплые сапоги. Полозов потом долго ворчал, что владыке теперь не в чем ходить по монастырю.
В январе 1924 года умер Ленин. В газетах поднялась новая волна антирелигиозных кампаний. Обновленцы провели свой «второй собор», где объявили Тихона низложенным. Он не сделал ничего громкого в ответ. Только служил и принимал людей. И молчал.
Но именно это молчаливое присутствие в Донском разрушало планы властей лучше любой борьбы. К лету 1924 года стало очевидно: Тихон, даже сломленный, даже подписавший покаяние, всё равно остаётся центром Церкви. Его надо было убирать. Оставался только вопрос: как именно.
В 1924 году на патриарха было совершено несколько попыток покушения. Подробности известны из показаний современников и позднейших архивных публикаций (материалы, введённые в оборот М.И. Одинцовым в начале 2000-х). В квартиру пытались проникнуть ночью. В монастырь трижды приходили неизвестные, спрашивавшие «владыку» и ведшие себя странно. Охраны у Тихона не было. Только Полозов и два послушника.
9 декабря 1924 года около восьми вечера в квартиру постучали. Полозов открыл. Вошли двое. Послышался короткий разговор, потом выстрелы. Келейника застрелили в упор, несколькими пулями в голову и грудь. Патриарх вышел на шум. Нападавшие уже уходили.
По одной версии, они перепутали Полозова с Тихоном: оба были в рясах, близкого возраста, внешне похожи. По другой, убийство было хладнокровной акцией устрашения. Следствие ГПУ квалифицировало преступление как «уголовное ограбление». Никаких виновных не нашли. Никаких.
Похороны Полозова состоялись в Донском монастыре. Патриарх отпевал его сам. Современники вспоминали, что он буквально постарел за эти дни на десять лет.
А ведь ему было всего пятьдесят девять. Но нужно помнить, какими были эти годы. Три инсульта разной тяжести. Сахарная болезнь. Хроническое воспаление почек. И непрерывное давление, которое не прекращалось ни на день с весны 1918 года. После убийства Полозова Тихон почти перестал выходить из монастыря. В январе 1925 года у него произошёл тяжёлый сердечный приступ. Врачи, братья Владимир и Михаил Бакунины (дальние родственники знаменитого революционера), настаивали на госпитализации. Патриарх отказывался. Служил, сколько мог.
В марте состояние резко ухудшилось. 13 марта его всё же перевезли в частную лечебницу Бакуниных на Остоженке, в дом 19. Здесь было тише и удобнее. Сюда продолжали приходить посетители. Отсюда он сделал последний выезд в храм: на праздник Благовещения, 7 апреля по новому стилю, отслужил литургию в храме Большое Вознесение у Никитских ворот.
В тот вечер Тихон вернулся в лечебницу около восьми. Поужинал. Попросил умыться. Посмотрел на часы и тихо сказал: «Теперь я усну крепко и надолго». Это последние достоверно зафиксированные слова патриарха. Около 23 часов 45 минут он скончался. В записи дежурного врача причиной смерти указана «острая сердечная недостаточность на почве склероза сердечной мышцы».
Ему было шестьдесят лет и два с половиной месяца. А на следующий день в газете «Известия» появился текст, вокруг которого спорят до сих пор.
Публикация называлась «Завещательное послание святейшего патриарха Тихона». Датировалось оно 7 апреля 1925 года. В тексте содержались призыв к лояльности советской власти, признание её как «Богом установленной», осуждение контрреволюционной эмиграции и призыв к сотрудничеству с государством в гражданских вопросах.
Вопрос о подлинности этого послания, пожалуй, самый сложный в современной церковной историографии. Материалы комиссии, работавшей при канонизации Тихона в 1989 году, а также монографии М.И. Одинцова «Русская православная церковь в XX веке» (2001) и А.Н. Кашеварова «Православная российская церковь и советское государство» (2005) указывают на то, что текст существовал в нескольких редакциях. Составлялся он при участии митрополита Петра (Полянского) и группы иерархов, а затем был отредактирован в аппарате ГПУ перед публикацией. Подпись патриарха на итоговой версии, по мнению ряда исследователей, была поставлена в последний день жизни, возможно, уже в состоянии крайнего физического упадка.
Говоря коротко, сам факт, что Тихон стремился вывести Церковь из-под удара ценой тяжёлого компромисса с властью, сомнений не вызывает. Но та точная формулировка, которую напечатали «Известия», вероятно, принадлежала ему уже не целиком.
Похороны стали последним публичным событием его жизни. Тело перевезли в Донской монастырь. С 9 по 12 апреля у гроба, по подсчётам разных свидетелей и позднейших исследователей, прошло от трёхсот до пятисот тысяч человек. Очередь тянулась от ворот монастыря почти до Крымского моста. Гроб стоял в малом соборе, в том самом, где Тихон совершал богослужения последние полтора года.
12 апреля, в день Входа Господня в Иерусалим, его отпевали шестьдесят три архиерея. Похоронили в склепе малого собора. Могилу заложили кирпичом. В последующие десятилетия её точное местоположение старались не афишировать, опасаясь надругательства.
Мощи патриарха были обретены 19 февраля 1992 года. Почти через шестьдесят семь лет после смерти. Последний год Тихона не был историей триумфа. Это история человека, который знал, что проиграл, и всё равно продолжал делать то, что считал должным. Не герой в плакатном смысле, не святой в лубочном, а уставший, больной, немолодой человек в сырых комнатах над монастырскими воротами. Его выбор был не между победой и поражением. Он был между двумя видами поражения: сломать Церковь открытым противостоянием и получить кровавую гекатомбу или попытаться сохранить её живой, пусть и ценой собственного доброго имени.
Он выбрал второй вариант. И именно это, а не громкие анафемы 1918 года и не покаянное заявление 1923-го определило судьбу русской церковной истории XX века. А мы сегодня, перечитывая документы и мемуары, можем лишь тихо удивляться тому, как много играет роль в истории навык одного человека просто не уйти раньше, чем его уведут.