Есть одна неудобная истина о природе нашего мышления, которую мы предпочитаем не замечать за ежедневной суетой. Она заключается в том, что наш интеллект глубоко, безнадёжно и бесповоротно социален. Эволюция не вытачивала его как инструмент для решения абстрактных уравнений или созерцания звёзд. Она создавала его как сложнейший навигационный прибор для выживания в большой, агрессивной и конкурентной стае.
Оксфордский профессор Робин Донбар, сравнив тридцать восемь видов приматов, вывел холодную и отрезвляющую закономерность: объём коры головного мозга, то есть того самого «серверного пространства», которым мы так кичимся, напрямую зависит от средней численности группы, в которой вращается конкретный вид. Чем больше стая — тем выше вычислительная мощность особи. Наш мозг, с его извилинами и колонками, рассчитан на обслуживание стаи в сто пятьдесят-двести тридцать душ. Именно эта необходимость удерживать в голове чужие интересы, интриги, альянсы и настроения и выковала из зверя человека.
Именно здесь кроется корень одного из самых грандиозных наших когнитивных заблуждений. Мы уже касались его ранее: если мы знаем, у кого или у чего можно добыть информацию, мозг услужливо дарит нам ощущение, что мы этой информацией уже владеем. Раньше это работало на сплочение. Знания племени были распределённой сетью. Шаман хранил в своей голове травы и заговоры, охотник — повадки зверя и карту местности, старейшина — законы и заветы предков. Никто не обладал всей полнотой картины, и именно эта тотальная неполноценность каждого по отдельности и заставляла их держаться вместе, терпеть друг друга, защищать сородича ценой собственной жизни. Зависимость от знания другого была сильнейшим социальным клеем.
Интернет, сам того не желая, растворил этот клей без остатка. Необходимость в живых «других» отпала за ненадобностью. Теперь мы не идём за советом к умудрённому опытом соседу, мы лезем в поисковик. Мы не спрашиваем у бывалого моряка, как пройти мыс Горн, мы сверяемся с GPS. Любой рецепт, любая рецензия, любое лекарство, любой подробный анализ рынка — всё это больше не хранится в черепной коробке живого человека, с которым нужно выстроить отношения, чтобы получить доступ к его компетенции. Мы можем быть абсолютно, кристаллически аутичными личностями, и это ни на йоту не ограничит нашей информированности. Ценность другого человека как носителя уникального знания и опыта обрушилась до нуля. А вместе с ней начала стремительно остывать и сама магма социальных связей.
Вот почему социологи трубят об атомизации общества, а философы скорбят о том, что мир утратил стержень. Единственное, что ещё хоть как-то сплачивает нас в единый организм, — это липкая, тревожная новостная повестка «большой политики», которая, стоит признать, почти полностью состоит из искусно срежиссированного вранья и пропаганды. Мы потеряли общие культурные коды. Ушла в прошлое эпоха, когда в любой компании можно было процитировать культовый фильм, и тебя понимали с полуслова, когда общие анекдоты о героях книг и кинолент мгновенно создавали мостик даже между незнакомцами. Теперь нас миллиарды, но каждый заперт в своём индивидуальном информационном коконе, потребляя специфический, узконаправленный контент. Выбор стал настолько широк, а доступ к нему настолько лёгок, что мы разбрелись по углам, уткнувшись в свои айфоны. Общение кончилось. Там, где раньше трещал костёр общего нарратива, теперь тлеют одинокие угли индивидуальных лент новостей.
И это порождает тяжелейший парадокс. С одной стороны, нам стало комфортнее с виртуальными аватарами, чем с реальными людьми. Живой человек неудобен, он требует включённости, эмпатии, непредсказуем. Экран — послушен и всегда готов предложить лёгкий дофамин без всяких обязательств. Цена этого комфорта — взрыв тревожных и депрессивных расстройств, захлестнувший мир. С другой стороны, страдает не только наша психика, но и сам фундамент мышления.
Раньше, чтобы добыть знание, нужно было заслужить доверие. Нужно было прыгнуть выше головы, стать полезным, пройти обряд ученичества или заставить уважаемого человека захотеть поделиться опытом. Этот процесс требовал титанической работы мозга: нужно было понять другого, его мотивы, его настроение, его личные границы. Мы выстраивали отношения, а вместе с ними — нейронные сети, способные моделировать сложное поведение. Теперь всё заменил бесконечный кастинг. Ты просто просеиваешь сотни людей через сито соцсетей или приложений для знакомств. Кто-то да клюнет. Не срослось — не беда, процедура поиска запускается по новой с лёгкостью перелистывания страницы. Мы заменили сложность выстраивания глубоких отношений элементарщиной поверхностных контактов, а недостаток качества компенсируем каруселью количества.
Мозг, получив индульгенцию не напрягаться, с радостью ею пользуется. Зачем пытаться понять партнёра, войти в его положение, искать компромиссы, если всегда открыто мобильное приложение с бесконечным списком «следующих»? Зачем мириться с неидеальностью живого человека, если алгоритм обещает подобрать кого-то, кто, возможно, окажется идеальным? Мы избавлены от мучительной необходимости понимать чувства другого, вникать в его ситуацию, прогнозировать его реакции. Не нравится — не надо. Этот подход, возможно, удобен и приятен, но для мышления он смерти подобен. Оно либо учится на сложных моделях — прежде всего, на модели субъективной реальности другого человека, — либо не учится вовсе. Наш корковый сервер или тренируется, или тупеет.
Культура, словно чувствуя этот дефицит глубины и стремясь хоть как-то упростить нам навигацию в человеческом море, породила моду на типологии. Астрология, соционика, десятки систем ярлыков переживают свой золотой век. Это спасительная соломинка для ленивого мозга. Зачем вглядываться в бездну чужой души, если можно выучить дюжину «типов личности» и с лёгкостью раскладывать людей по заранее заготовленным коробочкам? Повесив на человека ярлык, мы испытываем облегчение иллюзии понимания. Мы надеваем когнитивные очки, которые безжалостно фильтруют реальность, выхватывая из поведения другого только то, что подтверждает наш диагноз, и игнорируя всё, что ему противоречит. Нам кажется, что всё просто и понятно: «не мой человек», «токсик», «нарцисс». Но не видеть сложности там, где она невероятно плотна, — это и есть клиническое проявление глупости.
Трагедия усугубляется тем, что эта деформация социального интеллекта калечит не только личную жизнь, но и любой другой вид деятельности. Мышление не делится на отсеки. Оно едино. А истоки его, хотим мы того или нет, всегда лежат в социальной плоскости.
Посмотрите на трёхлетнего ребёнка. Он ещё не умеет толком говорить, не знает букв и цифр, но он уже гениальный манипулятор. Его сообразительность проявляется в фантастическом умении ориентироваться в семейной диспозиции: с мамой он устраивает истерику, на папу смотрит глазами, полными слёз, а бабушке просто приказывает. Он сканирует расстановку сил, заключает тактические альянсы и просчитывает реакции взрослых на свои действия. Эта способность решать сложнейшие социальные задачи появляется до речи, до логики, до всего того, что мы привыкли считать «умом». Всё дальнейшее обучение — это лишь надстройка над этим фундаментальным социальным драйвом. Ребёнок учится не ради знаний, а ради того, чтобы завоевать авторитет в стае, заслужить похвалу «любимого учителя», стать своим среди сверстников. Природа не создавала нас разумными, она создала нас социальными. Наш разум — лишь изощрённый инструмент для достижения социального успеха.
Нейрофизиологический аппарат, обслуживающий этот процесс, созревает до обидного поздно. Способность строить подлинные перспективные планы и заглядывать в реальное, а не выдуманное будущее формируется лишь к двадцати одному году, когда миелинизируются соответствующие зоны лобной коры. До этого момента все представления подростка или молодого человека о будущем — чудовищно умозрительны. Он не способен при всём желании понять, зачем ему та или иная профессия, с какими сложностями он столкнётся, насколько этот путь соответствует его истинным задаткам. Им руководят химеры — рекламные ролики, родительские амбиции, случайные разговоры со сверстниками. Общество программирует его как робота, и выбор жизненного пути, зачастую определяющий десятилетия, совершается с лёгкостью броска монетки.
В результате к двадцати пяти годам человек оглядывается на накопленный багаж — образование, связи, компетенции — и с ужасом обнаруживает, что всё это ему не нужно. Не тот город, не та сфера, не та жизнь. Он начинает метаться, впадая в информационную зависимость, лишь бы не думать о реальных проблемах, и попадает в ловушку бесконечных переигровок, которые ничего не меняют. Мир становится сложнее, а наша способность в нём ориентироваться, лишённая тренировки на сложных социальных моделях, стремительно деградирует. Мы знаем многих, но не понимаем никого. Социальные связи стали одновременно и навязчивыми, и неподъёмными, и мы обслуживаем их на автопилоте, используя плоские стереотипные формулы.
Мы — социальные животные, которые добровольно отказываются от стаи. Мы не видим в этом практического смысла, ведь всё, что раньше давали нам «близкие», теперь можно получить проще и дешевле у незнакомцев или у умных устройств. Другие люди со всеми их тараканами и загибами стали казаться нам непозволительной роскошью, требующей слишком больших душевных затрат. Проще кликнуть по экрану и получить результат, чем годами выстраивать отношения, которые могут дать тот же самый результат, но с куда большей надёжностью и глубиной.
Мы аутизируемся, не понимая, что это прямая дорога в идиотию. Потому что мышление, оторванное от своей социальной почвы, — это дерево, которое обречено засохнуть. Чтобы обладать по-настоящему эффективным умом, нужно заново учиться самому сложному из искусств — искусству быть с другими. Но наш мозг, ведомый принципом экономии, всегда выберет путь попроще. И в этом выборе между сложностью реального человека и простотой цифрового суррогата он всё чаще голосует за тупость.
Почему мы не знаем чего хотим или истоки мышления.
Мы так привыкли считать себя центром Вселенной, что сама мысль о запрограммированности нашего сознания кажется оскорбительной. Но если снять розовые очки, картина открывается безрадостная. Всё, что мы считаем «своим» — наши мечты, цели, убеждения и даже чувства, — на самом деле не наше. Мы лишь присвоили это, впитав из культуры, словно губка.
С того самого момента, как мы рождаемся, нас начинают лепить. Родители, учителя, авторитеты — все они закладывают в нас шаблоны: думай так, поступай эдак, будь хорошим. Потом подключается многоголосый хор массовой культуры: ретушированные герои рекламных роликов, выдуманные персонажи кинофильмов, коучи со своими духоподъёмными речами и виртуальные «друзья» из соцсетей, чья жизнь выглядит как бесконечный праздник. Так в наших головах нарисовались цели, которых мы, как нам кажется, хотим достичь. Но это чужие трафареты. Ни одна из этих «мечт» не родилась в нас самих, мы просто заразились ими, как вирусом.
Именно поэтому внутри зияет странная, неизбывная пустота. Мы все — полые сосуды, и не важно, кем нас вылепила культура: садовым горшком, декоративной вазой или погребальной урной. Каждый чувствует эту тягостную пустоту, которая проявляется то как одиночество и «лень», то как неутолимая жажда новых впечатлений. Мы страдаем цифровой зависимостью, потому что для нас смерти подобно остаться наедине с самими собой, без фонового шума сериалов, лент и музыки, заглушающих внутреннюю тишину. Жизнь превращается в бесконечный день сурка, в бег по кругу на гончарном колесе, где мы не ждём уже ничего, кроме усталости.
И никто в этом не виноват. Всё это — результат биологической игры, начавшейся в момент нашего рождения. В мозгу младенца нейронов больше, чем у взрослого, а затем начинается безжалостный естественный отбор связей. Одни активируются и укрепляются, другие отмирают. К двадцати пяти годам наш мозг окончательно сформирован. Ставки сделаны, ставок больше нет. Мы стали теми, кем нам суждено быть, — набором привычных нейронных ансамблей.
Великий Иван Петрович Павлов, создатель учения об условных рефлексах, называл это «бесконечным стремлением к динамической стереотипии». Наш мозг всеми силами стремится сформировать шаблон поведения и яростно сопротивляется любым изменениям. Прошло сто лет, и современная нейрофизиология, вооружённая технологиями, позволяющими заглянуть внутрь живого мозга, подтвердила абсолютную правоту Павлова. Мы — заезженная пластинка, воспроизводящая одни и те же реакции, мысли и чувства, даже когда они ведут нас прямиком в пропасть.
Это касается всего: от того, как мы вытираемся полотенцем, до того, как мы выбираем спутников жизни. Мы с маниакальным упорством наступаем на одни и те же грабли в отношениях, реализуя одну и ту же идиотскую стратегию — «меня должны добиваться», «я должен её спасти», «любовь должна возникнуть с первого взгляда». Однажды этот сценарий, возможно, сработал и принёс три дня счастья, и теперь мы, словно биологические автоматы, воспроизводим его снова и снова, будучи в полной уверенности, что «уж в этот-то раз» всё получится.
То же самое — с работой, с жизненными целями. Мы действуем по шаблону, который когда-то дал желаемый результат, и не в силах остановиться, даже когда этот шаблон перестаёт работать. Сознанием мы можем понимать это, но мозг требует следовать проверенной программе. Ему наплевать на фатальные последствия. Так работает любая зависимость, включая информационную.
Смысл выражения «изменить мозг» убийственно прост: нужно заставить нервные клетки разъединиться, а потом соединиться заново, в другой последовательности. Это титанический труд, который не совершить одним волевым усилием, потому что за рулём нашего мозго-автомобиля никого нет. Мы не руководим процессом своего мышления; мы сидим на заднем сиденье, пока наша биологическая машина несётся по маршруту, усвоенному когда-то в прошлом. Все наши знания, мысли, мечты и чувства почерпнуты нами из культуры, и мы по наивности считаем их «личностью».
Правда, от которой не укрыться, заключается в том, что мы до банальности предсказуемы. Мы — рабы своего мозга, представляя собой сумму стереотипов, а вовсе не индивидуальное, свободное «Я». И пока мы не осознаем весь масштаб этой внутренней тюрьмы, у нас нет ни единого шанса из неё вырваться. Жизнь большинства так и течёт — в приятном или тревожном полусне, под шум информационных помех. Но если вы чувствуете, что не хотите быть пустым горшком, если вы не хотите до самой смерти скучать на пассажирском сиденье, глядя, как автопилот везёт вас в никуда, — значит, пришло время убить в себе того самого идиота, который убедил вас, что эта программа, этот чужой текст, и есть ваша настоящая жизнь.
Такая история.