Запах страха на 89-й параллели: Как я работал «носом» в экспедиции на Северном полюсе. Пишу об одной из моих командировок.
Нейро-исследование, вернувшийся из дрейфующего льда
Когда на работе мне сказали:
«Ты летишь на Северный полюс работать с белыми медведями», я представлял себе тишину, бескрайнюю белизну и, возможно, героические кадры с телеобъективом. Реальность, как всегда, оказалась совершенно осязаемой. И у нее был запах.
Моей задачей на ледовой базе «Барнео» была не просто фотоохота. Наша интернациональная группа тестировала систему нелетального отпугивания хищников на основе синтезированных феромонов. Звучит как научная фантастика, но это чистая биохимия. И чтобы проверить, работает ли это, мне пришлось стать «собакой-ищейкой» в теле человека.
Тонкий лед и тяжелые шаги
Первое, что поражает на полюсе — это не мороз (-35°C с ветром — не шутка, даже в апреле), а абсолютная, звенящая сенсорная депривация. Нет запахов земли, выхлопных газов, мокрого асфальта. Кристально чистый воздух режет ноздри сухостью.
Встреча состоялась на третий день. Молодой самец, килограммов 350, с желтоватой от ворвани шкурой, шел к нашему научному лагерю с грацией циклопического танцора балета. Настоящий гиперборейский разведчик. На таком расстоянии, глядя в бинокль, я понимаю: он нас учуял задолго до того, как мы его увидели. Обоняние белого медведя — это проклятие и чудо одновременно. Он может учуять тюленя за 30 километров. А мы для него — просто непонятный, потенциально съедобный шум.
Парфюм «Анти-Мишка»
Суть эксперимента, к которому меня подключили, была элегантна. Ученые из Института проблем экологии и эволюции взяли образцы пота крупных самцов бурого медведя в период гона и модифицировали их, усилив компонент, вызывающий у конкурентов стресс-реакцию избегания. У белых и бурых медведей был общий предок, и гипотеза заключалась в том, что базовые химические метки агрессии и доминантности у них схожи.
Моя роль заключалась не в синтезе, а в полевой верификации — я работал с «диффузором» в связке с профессиональным каюром, страховавшим меня с резиновыми пулями. Мы поместили капсулы с запахом на границу лагеря. Это не просто «вонючка». Для человеческого носа это смесь мускуса, влажной шерсти и чего-то неуловимо тревожного, как запах грозы, смешанный с сырым подвалом. Глубинная, древняя часть моего мозга сразу кричала: «Вали отсюда!».
Когда медведь подошел к тридцатиметровой зоне, случилось нечто невероятное. Он не убежал в панике. Он остановился. Поднял морду к небу, раздувая ноздри, совершая характерные «вкусовые» движения губами. Он анализировал запаховый портрет. Хищник, чей вид десятки тысяч лет не встречал на льду бурого конкурента, наткнулся на призрачный сигнал «Здесь есть кто-то очень злой и большой». Секунд двадцать когнитивного диссонанса. А затем — демонстративное, но спокойное отступление. Он просто ушел в торосы, выбрав другую дорогу.
Что можно добавить в копилку чудес?
После завершения официальной программы, когда вертолет Ми-8 еще не прилетел, у нас было несколько дней акклиматизации и свободы. И вот что стало настоящим откровением — то, о чем не пишут в учебниках по термодинамике.
1. Ледяные «цветы» и гигантская кухня планеты.
Мы сидели на краю свежей трещины, и я впервые увидел, как замерзает молодая вода. На поверхности за считанные минуты вырастали ледяные цветы — хрупкие, похожие на папоротник кристаллы соли и льда. Наш гляциолог объяснил, что эти «цветы» — крошечные химические фабрики, через которые бром и ртуть попадают в атмосферу Арктики. Это красиво, как спецэффект, но жутко, когда понимаешь, что именно это дышит планета. Я лежал на льду и слушал, как океан под нами переваривает планету.
2. Нырок за горизонт.
И да, было нечто совершенно безумное, но реальное с разрешения врача и полярника-аса. Фридайвинг в полынье между льдинами. С гидрокостюмом сухого типа, с поясом-утяжелителем и страховочным фалом. Погружение длилось ровно 90 секунд.
Под водой — космос. Видимость 50 метров. Лед снизу — это рыхлое, светящееся изумрудно-голубое небо. И в этом безмолвии ты перестаешь быть человеком. Ты просто узел нервов, подвешенный в жидком минерале. Самое поразительное — звуки. Я слышал песню льда: ультразвуковой треск от трения полей, стоны айсбергов и далекие, ритмичные щелчки — сонар белух, которые мигрировали где-то под нашей льдиной. Это не страх. Это чувство планетарного масштаба, абсолютной включенности в круговорот.
Синдром возвращения
Сейчас, сидя в бетонных джунглях и допивая эспрессо, я чувствую странную фантомную боль. Мои ноздри все еще ищут тот самый стерильный, обжигающий воздух. Белый медведь, так и не перешедший невидимую запаховую черту, показал мне удивительную вещь: мы можем договориться с природой на ее языке. Не силой, а тонким искусством химического диалога.
Р.S. Оказалось, что полярники используют слово «мишка» только в неформальной обстановке. В радиограммах и при визуальном контакте это всегда сухое «хозяин» или «зверь». Суеверие? Или уважение к тому, кто видит нас насквозь, чуя за километр наш страх и любопытство.