Сентябрь 1883 года. Вилла «Ясени» в Буживале, под Парижем. На втором этаже, в спальне с видом на зелёный склон к Сене, умирает русский автор. Ему шестьдесят четыре.
У постели сидит женщина. Не сестра. Не жена. Не дочь. Чужая по паспорту, чужая по фамилии, чужая по всем меркам XIX века. И всё же только она имеет право быть здесь.
Её зовут Полина Виардо. Её муж умер четырьмя месяцами раньше, в той же деревне, почти в соседнем доме. Муж ничего не оспорил. Муж никогда и не пытался.
А вы не задумывались, как это возможно? Сорок лет двое мужчин делили одну женщину. Один был её законным супругом. Другой был одним из величайших писателей России. И между ними не случилось ни дуэлей, ни анонимок, ни ядовитых строк в дневниках. Было что-то иное. Настолько иное, что мы до сих пор не можем подобрать точного слова.
Попробую рассказать эту историю так, как её слышат архивы. Без романтических придыханий. С уважением к троим.
Петербург, осень 1843
Октябрь. Гастроли Итальянской оперы. Петербургские афиши пестрят одним именем: Полин Гарсия-Виардо. Двадцать два года. Меццо-сопрано. Испанская кровь, парижская выучка, лондонский триумф. Сестра легендарной Марии Малибран, которая умерла, не дожив до тридцати, но успела стать мифом.
Полина не была красавицей в том смысле, в каком красавиц писали на портретах тех лет. Один современник сказал о ней так: «Она дурна собой, но если бы я увидел её ещё раз, я бы полюбил её». Позже эту фразу переадресуют Тургеневу. На самом деле её произнёс Генрих Гейне.
Голос её был странный. Не ангельский, не хрустальный. Густой, тёмный, с хрипотцой в нижнем регистре. Умел шептать и умел кричать. Умел молчать. Русские зрители были оглушены.
Среди тех, кто пришёл её слушать, оказался молодой помещик Иван Тургенев. Ему двадцать пять. За плечами университет в Берлине, неоконченная диссертация, мать-самодурка в Спасском-Лутовинове, крепостные души, которые он не умеет и не хочет считать. В кармане несколько стихотворений и пьеса. Никакой литературной славы ещё нет.
На первом же спектакле он потерял умение думать о чём-либо, кроме сцены.
А потом его представили.
Существует семейная легенда Виардо: молодой русский был отрекомендован как «малороссийский помещик, славный охотник и плохой поэт». Полина запомнит эту формулировку. Иногда она будет повторять её через десятилетия, со смехом, глядя на уже знаменитого автора «Записок охотника». Что в этом было: кокетство, насмешка, память о той секунде, когда всё началось?
Никто не знает. Это её тайна.
Кто была Полина?
Её отец, Мануэль Гарсия, был тенором, композитором и учителем пения. Один из тех безумцев, что в молодости пел с Россини, а в старости возил всю семью через океан давать «Севильского цирюльника» в Нью-Йорке, в 1825 году, когда туда мало кто ездил даже просто взглянуть. Во время этой экспедиции старшая сестра Полины, Мария, вышла замуж за престарелого банкира Малибрана. И потом сбежала. И стала мировой звездой. И разбилась, упав с лошади, в двадцать восемь лет.
Полину воспитывали в тени сестры. Вундеркинд без права на детство. Фортепиано с четырёх лет. Шесть языков. Знакомство с Листом, Шопеном, Жорж Санд. К восемнадцати годам дебют в Лондоне. К девятнадцати замужество.
Её мужем стал Луи Виардо. Человек на двадцать один год старше.
Кто был Луи Виардо
Здесь начинается та часть истории, которую обычно проглатывают. А зря. Без Луи вся конструкция рассыпается.
Луи Виардо родился в 1800 году в Дижоне, в семье небогатого адвоката. Учился праву. В молодости был радикальным республиканцем, сидел под домашним арестом, писал памфлеты против Бурбонов. Затем увлёкся Испанией, перевёл «Дон Кихота» на французский. Этот перевод, кстати, станет одним из самых читаемых во Франции на целое столетие. Потом возглавил Итальянский оперный театр в Париже. Именно там он услышал Полину.
Он был тихий, сухой, сдержанный. Любил охоту, древних авторов, долгие пешие прогулки. Не любил шума. Не умел танцевать. Носил очки, которые снимал только за обедом.
На ней он женился в 1840 году, за три года до Тургенева. Брак был скорее союзом равных, чем страстью. Полину уговаривала Жорж Санд, уговаривала разумно, по-матерински: мол, Луи надёжен, образован, уважаем, он позволит тебе расти. Полина согласилась. Он обещал ей не мешать.
Он слово сдержал.
Первые годы: «на краю гнезда»
После петербургских гастролей Полина уехала. Тургенев, по его собственному признанию, не мог ни писать, ни есть, ни смотреть в окно. Весной 1845 года, наплевав на мать и на учёбу, он впервые приехал во Францию, вслед за Виардо.
Так началась жизнь, которую он сам назовёт позднее «существованием на краю чужого гнезда».
Это была не фраза для красного словца. Это был образ жизни.
Имение Виардо называлось Куртавнель. Старинный замок в долине реки Йерр, к юго-востоку от Парижа, купленный на гонорары Полины. Четыре башни, ров, обсаженный липами. Тургеневу отводили флигель. Он привозил собак, ружья, книги. Охотился с Луи. Читал вслух по вечерам вместе с Полиной. Учил её русскому. Правил её переводы Пушкина. Писал письма в соседнюю комнату по-французски, по-немецки, по-русски вперемешку, часто так, чтобы никто больше не мог разобрать.
Вы спросите: а что Луи? Как он терпел присутствие этого гиганта, этого грустного романтика в чужом кресле у своего камина?
Ответ почти скандальный в своей простоте. Луи его любил. Не как соперника, которого терпят. Как друга, которым дорожат.
Они переводили вместе Гоголя и Пушкина. Они ездили на охоту в русские степи в 1850-е, когда Тургенев ненадолго возвращался на родину. Они обсуждали государственное устройство, книжные новинки, качество пороха. Луи был не ревнивцем, а партнёром. Он сделал выбор ещё в молодости: он хотел, чтобы Полина была счастлива. Если для этого нужен Тургенев, пусть будет Тургенев.
Европа XIX века знала десятки скандальных треугольников. Этот был другим. Он был тихим.
Ребёнок, которого подарили
В 1850 году в доме Виардо появилась восьмилетняя девочка. Светловолосая, худенькая, с тяжёлым взглядом, очень мало похожая на парижанку. Её представили гостям как Полинетту.
Это была дочь Тургенева.
Её настоящее имя Пелагея. Её мать, Авдотья Ивановна, белошвейка из Спасского, крепостная матери Тургенева. Девочка родилась в 1842 году, за год до того, как Иван Сергеевич впервые услышал голос Полины Виардо.
До восьми лет Пелагея росла у бабушки, Варвары Петровны Тургеневой, которая знаменита в русской литературе как прототип всех деспотичных помещиц разом. Бабушка девочку не жаловала. В усадьбе говорили, что внучка спит на кухне с прачками и что её могут заставить мыть полы. Тургенев узнал об этом поздно. И сделал единственное, что, как ему казалось, могло спасти ребёнка. Он написал в Париж.
Ответ Полины сохранился. Она написала коротко: «Присылайте».
Ей было двадцать девять. У неё уже росла своя дочь, Луиза. Она ждала второго ребёнка. И всё-таки она написала: «Присылайте».
Девочку увезли во Францию. Ей дали французское имя. Ей наняли гувернанток. Ей переменили судьбу. А Тургенев до конца жизни будет называть Полину Виардо, в отдельных письмах, очень редких и очень мокрых от слёз, «матерью моего ребёнка».
Не женой. Не возлюбленной. Матерью.
В этом слове, кажется, и есть ключ ко всему.
Годы, которые они прожили вместе
С 1850-х по 1880-е годы, тридцать с лишним лет. Иногда он жил в Париже. Иногда в Бадене. В 1860-е, когда в Германии вошла мода на целебные воды, Виардо построили виллу в курортном Баден-Бадене, и Тургенев построил рядом свою, с деревянными балконами, с видом на парк, с кабинетом окнами на запад. Он называл эту виллу «моё гнездо». Чужое гнездо. Не своё.
Потом была франко-прусская война, бегство в Лондон, возвращение во Францию. и последнее:, Буживаль.
Буживаль, небольшая деревня в излучине Сены, сейчас почти пригород Парижа. В 1870-е годы это была пастораль: виноградники, белые дома, прачечные на берегу, рыбаки. Сюда приезжали импрессионисты писать свет. Здесь Виардо купили виллу. Тургенев купил участок рядом. Построил шале в русском вкусе, с резьбой, с башенкой, с мезонином. В доме были его книги, его письменный стол, его ружья. И тропинка к соседям. Пятьдесят шагов.
Он ходил к ним обедать. Читал им по вечерам. Спорил с Луи о французской политике, оба ненавидели Наполеона III. Пел с Полиной дуэтом. У него был смешной, надтреснутый тенор, над которым она добродушно посмеивалась. Писал романы, в которых она узнавала себя и не узнавала. «Вешние воды». «Дым». «Новь». Последние его вещи. В них почти всегда есть женщина с тёмным голосом. И почти всегда мужчина, который опоздал.
Знакомые вспоминали, что Тургенев в эти годы как будто бы светился ровным, чуть усталым светом. Будто человек, который очень долго бежал и рухнул у стола.
Хотя сел он, если вдуматься, у чужого стола.
Болезнь
В 1882 году у Тургенева начались боли в груди и в плече. Сначала врачи говорили про межрёберную невралгию. Потом про подагру. Потом про стенокардию. Потом замолчали. Сегодня, по сохранившимся описаниям и вскрытию, большинство историков медицины считают, что это был рак позвоночника, возможно, с метастазами из другого органа. Точного диагноза тогда поставить не могли.
Болезнь была страшная. Боли такие, что он несколько раз просил морфий и однажды, как пишут, умолял Ги де Мопассана, который приехал его навестить, «выбросить его в окно». Мопассан, будучи сам не чужд мыслям о смерти, ушёл бледный.
В начале 1883 года стало совсем плохо. Тургенев почти не вставал. Диктовал. Среди последнего, что он надиктовал по-русски и по-французски, был рассказ «Конец». О старом купце, которого убили свои же мужики за то, что он не хотел отдавать землю. Рассказ страшный, короткий, холодный. Он диктовал его Полине, которая записывала под его голос. Это был их последний совместный труд.
А пятого мая 1883 года умер Луи Виардо.
Восьмидесяти трёх лет. Во сне. В своём доме, в ста метрах от того дома, где умирал Тургенев. Полина, уже давно привыкшая ходить от одной постели к другой, осталась теперь с одной постелью.
Тургенев, говорят, узнав о смерти Луи, перекрестился.
И сказал:
– Теперь скоро и я.
Завещание
О том, что у Тургенева есть завещание, в семье знали давно. О его содержании не знал никто, кроме двоих.
Русские родственники, брат Николай Сергеевич и его семья, всегда полагали, что усадьба Спасское-Лутовиново, деревни, мельницы и лес отойдут к ним. Это было естественно по русским понятиям. Иван писательствовал, жил за границей, чудачил. Наследство есть наследство.
Тургенев оформил документы во Франции, насколько это было возможно для иностранца. В тексте, сохранившемся в копиях, он распоряжался всем движимым имуществом, которое находилось за пределами России. Книги, картины, мебель, рукописи, неопубликованные произведения, авторские права на уже вышедшие сочинения на всех языках, кроме русского. Всё это отходило Полине Виардо. Безраздельно. Пожизненно. С правом дальнейшего распоряжения.
Спасское по российским законам перешло всё-таки к брату Николаю, так требовал закон о недвижимости. Но это была, в сущности, лишь малая часть состояния знаменитого писателя. Все западные гонорары, вся переписка, все рукописи романов, которые ещё могли принести деньги, всё это уходило в руки женщины, которая в паспорте ему никем не была.
Это был скандал.
В русских газетах писали возмущённо. Некоторые читающие говорили: околдовала. Другие: купила. Третьи: просто хищница.
Брат Николай, человек очень жёсткий, в частной переписке называл Полину «мадам В.» и «парижской старухой». Он пытался через адвокатов оспорить хоть часть. Не получилось. Завещание было составлено безупречно.
И вот что интересно. Ни в одной строчке, ни в одной реплике, ни в одной записке не сохранилось ни слова возражения от Луи Виардо. Он умирал раньше, но он знал об этом завещании. Полина читала ему текст. Они обсуждали бумаги как нотариальную процедуру. Луи сказал:
– Разумно.
И поставил подпись свидетеля.
Он не возражал.
Он никогда не возражал.
3-е сентября
Тургенев умер третьего сентября 1883 года, в два часа пополудни, в доме, который построил рядом с домом Виардо.
Говорят, последние часы он был без памяти. Бредил. По-русски звал мать, охотничьих собак, молодого друга Белинского, умершего за тридцать пять лет до того. А потом, уже в самом конце, неожиданно ясно произнёс фразу по-французски. Что именно, источники расходятся. Одни пишут: «Прощайте, мои дорогие, мои белокурые». Другие просто: «Ближе ко мне, ближе».
Рядом были Полина. Её дочь Клоди. Полинетта. Прислуга. Врач.
Тело отправили в Россию. Отпевали в Париже, затем увезли в Петербург. Похороны в октябре превратились в самую массовую писательскую церемонию века. Сто пятьдесят делегаций, студенческие хоры, полиция, усиленно следящая за возможными волнениями. Его похоронили на Волковом кладбище, рядом с Белинским. Как он и хотел.
Полина в Россию не поехала.
Она осталась в Буживале. Разбирала бумаги. Плакала, но почти беззвучно. Её дочь Клоди писала подруге: «Мама не говорит о нём совсем. Но каждое утро открывает его кабинет и сидит там несколько минут».
Она пережила его на двадцать семь лет. Умерла в 1910 году, восьмидесяти восьми лет. До самого конца носила на шее маленький золотой медальон от Луи. И на пальце кольцо, которое когда-то, в 1840-х, подарил ей молодой русский с охотничьим ружьём за спиной.
Два символа. Две любви. Одна жизнь.
Так что же это было
Теперь, когда эта история прочитана, попробуем ответить на вопрос, вынесенный в заголовок. Почему завещал? Почему муж не возражал?
Простого ответа нет. Но есть несколько честных.
Тургенев завещал всё Полине, потому что она была единственным человеком, рядом с которым он прожил свою настоящую жизнь. Не ту, что началась в Орловской губернии со сварливой матерью и крепостными душами. А ту, в которой он стал Тургеневым. Все его большие романы, «Рудин», «Дворянское гнездо», «Отцы и дети», «Накануне», «Дым», «Новь», были написаны при ней, в её свете, на её диванах, часто по её советам. Она была его читателем раньше всех остальных читателей. Его корректором. Его зеркалом.
Муж не возражал, потому что Луи Виардо был из той редкой породы мужчин, которые умеют любить без собственничества. Он женился на гении. Он знал, что гении не принадлежат. Он построил рядом с Полиной жизнь, в которой его роль была не меньшей, но иной: не страсти, а опоры. Тургенев был страстью. Луи был землёй, по которой она ходила. И одно другому не мешало.
А Полина? Она любила обоих. По-разному. Без иерархии. И, кажется, до конца дней не считала, что это странно.
Мы, потомки, любим судить. Нам кажется, что любовь это всегда выбор одного против другого. Что честь требует дуэли. Что гордость требует ухода.
Эти трое прожили сорок лет иначе.
Может быть, они были не правы. Может быть, кто-то из них был несчастлив больше, чем показывал. Может быть, Тургенев страдал сильнее, чем признавался в письмах. Может быть, Луи иногда по ночам смотрел в потолок и спрашивал себя: стоило ли. Мы этого не узнаем.
Но есть одна запись. В дневнике Полины, на французском, поздним почерком, уже слабой рукой, года через четыре после смерти обоих мужчин. Три строчки.
– Моя жизнь была дана мне дважды. Один раз Луи. Второй Иваном. Я благодарна до конца.
Больше ничего.
На вилле «Ясени» в Буживале сейчас музей. Туда можно приехать. Постоять у письменного стола, за которым он диктовал «Конец». Посмотреть на сад, где они все втроём когда-то обедали под липой. И попробовать услышать, как она пела. Записей того голоса, разумеется, не осталось. Но иногда, говорят смотрители, если дует южный ветер со стороны Сены, шторы в его кабинете начинают чуть сильно колыхаться.
Как будто там ещё открыто окно. Как будто кто-то не ушёл.