⚠️ Дисклеймер:
Важно: Этот текст — литературный ремикс, художественный вымысел, созданный по мотивам романа М.Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». Все события, диалоги и дневниковые записи, приписываемые Печорину, являются плодом воображения автора канала и не претендуют на документальную или историческую достоверность. Мы не «дописываем» классика. Мы играем с образами, которые стали частью культурного кода, и предлагаем вам один из возможных — но не единственный — вариантов развития судьбы героя. Оригинальный текст Лермонтова ждёт вас в библиотеках. А здесь — наша версия. Искренняя, спорная и, надеюсь, интересная. Приятного (и осторожного) чтения.
Предисловие публикатора:
Эти записи найдены в старом армейском планшете при разборе вещей штабс-капитана Н., умершего от лихорадки в 1845 году. Подпись в конце дневника позволяет с высокой долей уверенности предположить, что автор — Григорий Александрович Печорин, герой романа М.Ю. Лермонтова. В отличие от первой части записок, здесь нет той уверенной, циничной интонации. Это текст человека, который больше не играет.
12 сентября 1845 года. Крепость N.
Пять лет. Пять лет, как я не брал в руки перо ради самого себя. Последний раз я писал для себя в Тамани, кажется. Или уже на пути в Персию? Не важно.
Мне тридцать четыре. По меркам нашего времени — почти старик. Не потому, что морщины или седина. А потому, что я наконец перестал верить.
Верить во что? Да во всё, что двигало мной двадцать лет.
Раньше мне казалось, что жизнь — это театр, а я — и режиссёр, и главный актёр. Бэла, Грушницкий, княжна Мери, Вера, даже этот бедный контрабандист Янко — все они были марионетками. Я дёргал за ниточки, смотрел, как они страдают, любят, ненавидят, и записывал свои наблюдения с холодным любопытством хирурга, вскрывающего живое тело.
«Скука», «злость», «интерес» — вот мои чувства.
Сейчас я смотрю на того, двадцатидевятилетнего, и не узнаю себя. Нет, я не стал добрее. Я стал… пустым. И это хуже, чем быть злым.
15 сентября
Сегодня меня навестил старый знакомый — Максим Максимыч. Боже, как он состарился. Или это я его таким не видел?
Мы сидели у костра. Он курил свою трубку, молчал, искоса поглядывал на меня. Я ждал упрёков. Ждал, что он скажет: «А помните, Григорий Александрович, Бэлу?»
Но он ничего не сказал. Только спросил:
— Живы, слава Богу. А женились?
— Нет, Максим Максимыч.
Он покивал, как будто так и знал. И потом, после долгой паузы, добавил:
— А Вера-то… она два года как померла. В Париже. Сердце.
Я не вздрогнул. Я вообще перестал вздрагивать. Но внутри что-то… сломалось. Окончательно.
Она всё-таки умерла. Не из-за меня, не во время нашей последней скачки. Просто — сердце. То самое сердце, которое любило меня, подлеца, несмотря ни на что.
Я думал, что потерял её в тот миг, когда загнал лошадь. Нет. Я терял её каждый день, всю жизнь. И теперь потерял окончательно.
Хорошо, что она не видела меня таким. Она любила другого — того, с дьявольской усмешкой и холодными глазами. Тот умер где-то на Кавказе. Или в Персии.
А я — кто я теперь?
20 сентября
Сегодня я поймал себя на том, что пожалел Грушницкого.
Понимаете? Грушницкого. Того, кто строил из себя романтического героя, кто завидовал, кто стрелял в меня первым, кто целился в лоб, когда я хотел просто спустить курок в воздух.
Я тогда был так доволен собой. Как красиво всё разыграл! Как уничтожил его логикой, как доказал его ничтожество, как забрал у него Мери! А потом — пуля. И его тело, падающее в пропасть.
Тогда я не чувствовал ничего. Или чувствовал, но запрещал себе.
А теперь, через пять лет, мне снится его лицо. Он молчит. И я просыпаюсь в холодном поту, потому что понимаю: я убил не юнца. Я убил последнего человека, который мог стать моим другом.
Да, он был смешным, тщеславным, ничтожным. Но он был живым. А я — я был мёртвым уже тогда. И просто сделал его таким же.
25 сентября
Бэла… Её имя я не произносил вслух пять лет. Даже мысленно старался обходить.
Максим Максимыч сегодня всё-таки спросил. Не напрямую. Спросил: «А помните ту песню, которую черкешенки пели?»
Я ответил, что нет.
Соврал.
Я помню всё. Как она плакала, когда я её первый раз поцеловал. Как она смеялась, когда я подарил ей зеркальце. Как она умерла — не от кинжала Казбича, а от моей любви.
Потому что моя любовь — это отрава. Это не чувство, это эксперимент. Когда я добиваюсь женщины, мне становится скучно. Когда я её бросаю — она страдает. Когда кто-то её убивает — я чувствую… что?
Я думал тогда, что чувствую ярость. Но это была обида. Обыкновенная обида коллекционера, у которого сломали любимую игрушку.
Теперь я понимаю: я не любил Бэлу. Я проверял на ней гипотезу о дикой и цивилизованной душе. Она была лабораторной мышью.
Казбич оказался честнее меня. Он убил её из ревности — понятное, животное, но настоящее чувство. А я? Я убивал годами, по капле. И это страшнее кинжала.
30 сентября
Сегодня в крепость привезли молодого офицера. Совсем мальчик, лет двадцать. Глаза горят, говорит громко, спорит с командиром. Весь такой… правильный.
Он прочитал мои старые записки — кто-то дал почитать. И теперь ходит за мной и спрашивает:
— Вы правда так жили? Вы правда не боялись? Вы правда заставили княжну влюбиться, а потом бросили?
В его глазах — восхищение. Он видит во мне героя. Демонического, опасного, свободного.
Я хочу ему сказать: «Мальчик, беги от меня. Я не пример. Я — предупреждение».
Но вместо этого молчу. Потому что знаю: он не послушает. Он должен набить свои шишки. Обязательно. Должен соблазнить чью-то невесту, довести до слёз чью-то сестру, убить на дуэли друга. А потом, лет через десять, сидеть у такого же костра и думать: «Зачем?»
Я его понимаю. Я был таким же.
Разница только в том, что он ещё верит в «судьбу». В то, что есть высший промысел, который толкает его на зло, а потом оправдывает.
Я больше не верю.
Нет никакой судьбы. Есть выбор. И я каждый раз выбирал быть сволочью. Просто потому, что мне было скучно, или интересно, или хотелось доказать самому себе, что я существую.
Существую ли я теперь? Не знаю.
Я ем, сплю, отдаю приказы, стреляю из винтовки по горным орлам. Всё делаю правильно. И ничего не чувствую.
5 октября
Вот что я понял за эти пять лет.
Меня всегда восхищали люди, которые умеют скучать по-настоящему. Не томиться от безделья, как я, а именно скучать — с нежностью, с теплотой, с памятью.
Я ни по кому не скучал. Я забывал женщин через две недели. Я забывал друзей через день после их смерти. Моя память — это решето. Я помню только свои ощущения: азарт, злость, скуку.
А теперь мне кажется, что я начал скучать.
Но поздно. Некого. Все, кого я мог бы любить, или мертвы, или забыли меня, или, что хуже, помнят и ненавидят.
Княжна Мери, говорят, вышла замуж за какого-то важного генерала и счастлива. Слава богу. Хотя я не верю в божественное вмешательство. Но пусть.
Вера умерла.
Бэла убита.
Грушницкий убит.
Максим Максимыч доживает свой век и смотрит на меня с осторожной жалостью, как на больную собаку, которую пора пристрелить, но рука не поднимается.
А я?
Сегодня я смотрел в зеркало. Мои глаза не блестят. Мои губы не усмехаются. Моё лицо — маска. И под этой маской ничего нет.
Ни злобы. Ни страсти. Ни даже того знаменитого «презрения к роду человеческому», на котором я строил всю свою философию.
Просто усталость.
10 октября
Последняя запись.
Я уезжаю в Тифлис, потом, возможно, в Петербург. А оттуда — кто знает. Англия? Америка? Может, вернусь в Персию.
Максим Максимыч спросил:
— Вы вернётесь, Григорий Александрович?
Я сказал «да», но мы оба знаем, что я вру.
Не вернусь. Не потому, что умру в дороге (хотя это вероятно). А потому, что возвращаться не к кому и не за чем.
Меня нет. Есть тело, которое ест, пьёт и стреляет. Есть привычка к власти над людьми — но она больше не приносит удовольствия. Есть ум — но он занят только одним: пережёвыванием старых ошибок.
Мне тридцать четыре. Я литературный герой, которого Лермонтов убил в 27. Но он ошибся. Настоящая смерть наступила позже. И она не в пуле, не в кинжале. Она в пустоте.
Если эти записки когда-нибудь прочтёт тот, кто считает Печорина романтическим злодеем, — знай.
Не становись мной.
Лучше будь глупым Грушницким. Или чувствительной княжной Мери. Или даже простодушным Максим Максимычем, который умеет плакать о лошади и о черкешенке одинаково искренне.
Потому что быть мной — это значит умереть заживо. И обнаружить это слишком поздно.
Подпись неразборчива. Внизу приписка карандашом, другим почерком:
«Григорий Александрович уехал утром 12 октября. В Тифлис не доехал — в горах напали абреки. Тело нашли через три дня. Похоронили с воинскими почестями. Царствие небесное».
***
Понравилась такая версия Печорина? Или вы считаете, что он не способен на рефлексию даже спустя пять лет?
#литературныеремиксы #геройнашеговремени #печорин #лермонтов #альтернативныйфинал #чтопочитать #дзенчитает
***
Напишите в комментариях:
— Жалко вам этого героя или он получил по заслугам?
— Какой ещё классический персонаж, на ваш взгляд, «не дописан» и просится в наш ремикс?
🔥 Если хотите читать такие эксперименты с классикой первыми — подписывайтесь на канал Сюжетный Поворот | «Литературные ремиксы».
Здесь мы:
— переписываем концовки вирусных и классических историй;
— даём вторую жизнь героям, которых закопал автор;
— и спорим до хрипоты в комментариях.
Подпишитесь → https://dzen.ru/litpov
Поставьте 👍, если дочитали до конца — для алгоритмов Дзена это лучшая поддержка.
***
ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:
- Шерлок Холмс жив. Договор с Мориарти у Рейхенбахского водопада. Дневник профессора Мориарти